Интересная история с цементом, создание цементов. Факты. Цемент науки


Этика – цемент науки

Непредсказуемость открытий — а они составляют главную ценность науки, неожиданность ее поворотов, открывающих вчера еще не существовавшие горизонты, отсутствие готовых путей для достижения ее не сформулированных еще целей делают организацию науки по обычным моделям невозможной и не позволяют управлять ею так, как управляют, например, промышленностью.

Каким же цементом скреплено это на редкость прочное и вместе с тем динамичное сооружение? В отличие от других видов человеческой деятельности организация науки определяется, прежде всего, этикой ее строителей. Ибо главное в ее организации не может быть определено однозначно, не может быть регламентировано и формализовано и зависит от разума и совести самих ученых.

Цель науки — выявление и исследование законов природы, поиск истины. Наука ищет общее в различном и различное в общем, пытается постичь сущность окружающего нас мира, изучая механизмы и взаимосвязи явлений. При этом научный поиск основан на естественной потребности человека понять, объяснить, найти простые первопричины всего наблюдаемого многообразия природы.

Пути поиска уникальны, они основаны на интуиции и индивидуальности ученого, требуют от него глубокого интереса, нестандартного подхода, сильного воображения, настойчивости и мужества. В поиске громадную роль играет случай, даже везение; ученый, ведущий поиск, незаменим, как незаменим художник или композитор.

Наука не исчерпывается поиском. Пожалуй, даже большая ее часть относится к разработкам. Но поиск — острие науки. Созданию оптимальных условий именно для поиска должны быть подчинены и структурная организация и этика науки.

Какие же особенности организации науки призваны обеспечить свободу поиска, его объективность и эффективность? Мы можем назвать три фактора.

Полицентричностъ. В целом в мировой науке свобода поиска определяется, главным образом, ее организационной полицентричностью. Наука финансируется из разных, не связанных друг с другом источников — из государственных бюджетов, международных фондов, из средств университетов и даже средств частных лиц.

Совершенно особое значение имеет международный характер науки, гарантирующий ее от одностороннего давления политики, религии, конъюнктуры, от узкопотребительского подхода. Существенно, что в международном характере науки заинтересованы не только ученые, но и государства: ни одному государству не под силу, да и невыгодно, развивать науку во всем ее объеме самостоятельно.

Полицентричиость науки обеспечивается также разнообразными возможностями для публикаций результатов исследований. Существование множества научных журналов, перекрывающихся по тематике, автономных и независимых в своих решениях, с разными составами редакционных коллегий, обеспечивает публикацию результатов практически любого исследования или любой идеи, если только они выполнены с учетом элементарных технических требований и содержат хоть какой-то элемент нового. И в этом случае особое значение имеют международные научные журналы, свободные от всех форм локальной предвзятости.

Совершенно очевидно, что полицентричность в поддержке и публикации исследований и международный характер науки создают гарантию для разработки любого серьезного научного направления и любой идеи, делают невозможным административное подавление научных направлений и твердо гарантируют права меньшинства в науке. Очевидно также, что полицентричность оставляет только одну возможность существенно повлиять на развитие науки — убедить ученых в правильности и ценности новой идеи. Силовые и административные приемы здесь не эффективны.

Принцип цикличности. Настоящая наука начинается там, где известные факты и выводы из них не дают ни решения проблемы, ни даже пути к решению, когда все определяет интуиция исследователя. Поэтому субъективизм, неотделимый от интуиции, служит основой научного поиска, его движущей силой и главной ценностью.

Но как идеи и факты, добываемые субъективно настроенными учеными, складываются в объективную научную истину?

Для науки факты начинают существовать лишь после их независимого воспроизведения. Причем воспроизведение не носит, как правило, характера преднамеренной проверки добросовестности автора. Просто чтобы идти дальше, надо сначала воспроизвести уже полученные результаты, поскольку иначе их невозможно использовать в иной системе взглядов, в иных условиях и для других целей. В ходе многократных и разносторонних воспроизведений научных данных из них постепенно отсеивается исходный субъективизм, случайные и несущественные элементы; эти данные дополняются и уточняются и, в конце концов, входят как окончательные, полностью воспроизводимые в систему научных знаний.

Иначе говоря, научные факты или идеи начинают жить не с момента их получения или публикации, но лишь после того, как они «запускают» новый цикл исследований или включаются в уже существующий цикл, индуцированный другими данными или идеями.

Из этого вытекает ряд конкретных организационных следствий. Во-первых, дублирование в поисковых исследованиях не только не вредно, но абсолютно необходимо. Во-вторых, неадекватность «метода комиссий»: никакая комиссия не может заменить естественной цикличности в становлении научной истины. Таким образом, научный подход вовсе не исключает субъективизма; более того, он питается субъективизмом даже в его крайних проявлениях, как неизбежным следствием полного раскрытия индивидуальности исследователя. Научная этика дает исследователю даже право на ошибки. Но при этом наука извлекает из деятельности ученого только положительные элементы, оставаясь безразличной ко всему остальному.

Стимуляция лучшего. Высокую эффективность научного поиска обеспечивают два механизма. Первый из них автоматический — хорошая продуктивная идея, ценное и воспроизводимое наблюдение естественным образом привлекают внимание исследователей, и фронт работ в новом направлении сам собой расширяется за счет менее актуальных работ. Второй механизм, организационный — финансирующие организации, опирающиеся на мнение компетентных специалистов, стимулируют наиболее активно работающих исследователей, в результате чего то или иное направление становится доминирующим в данной области науки.

Бесперспективное исследование или исследование, не индуцировавшее цикла «расширенного воспроизводства», не привлекают притока свежих сил и при современных темпах развития науки быстро и прочно забываются. При этом важно подчеркнуть — никто специально ни с чем не борется — все происходит как бы само собой. Но лишь при условии, что нет внешних вмешательств во внутренний ход развития науки, в ее самостоятельно сложившиеся организационные принципы.

В профессиональной этике ученого можно выделить вопросы, связанные как с собственно исследовательской работой, так и с научно-организационной деятельностью. Точность фактического материала — основа науки. Профессионального исследователя в этом отношении может характеризовать даже некоторый педантизм — излишняя, казалось бы, скрупулезность в изложении фактов. Что же касается существа этих фактов, то заранее предполагается, что они верны.

Недобросовестное или просто несерьезное отношение к научным фактам ведет к самому страшному для исследователя — к научной смерти. Человек продолжает жить и работать, но работ его не читают и не цитируют, он как бы перестает существовать для науки. Причем никому не интересно, почему данные не воспроизвелись — из-за недобросовестности или просто из-за ошибки. И хотя право на ошибку — неотъемлемое право исследователя, злоупотреблять этим правом не следует.

Далее. Решая какой-то вопрос, исследователь сначала старается собрать все, что было сделано в этой области до него, и затем, естественно, в ходе работы следит за текущей литературой. Публикуя затем полученные результаты, автор ссылается на все родственные работы вне зависимости от своего к ним отношения. Он имеет полное право высказать свое отношение к цитируемой работе, но замолчать труд предшественника или современника — неэтично: требуя честности к себе, мы должны тщательно соблюдать ее по отношению к другим. Впрочем, дело не только в неизбежном общественном порицании за умалчивание достижений коллег. Есть особая прелесть в открытом и честном общении с коллегами, в чувстве общности интереса и доверии. И особенно приятно убеждаться во взаимности таких отношений.

Этика индивидуального исследования непосредственно смыкается с этикой руководства научной группой или лабораторией. Это особая тема. По существу, здесь мы имеем дело с коллективным исследованием или комплексом исследований, и отношения участников этой общей работы должны определяться их реальной ролью в ее замысле и осуществлении, а не административным положением. Лаборатория жизнеспособна как плодотворно работающий коллектив только в том случае, если положение ее сотрудников соответствует и органически вытекает из их действительной роли в исследованиях, и это затем находит адекватное отражение в совместных публикациях. В случаях же, когда такого соответствия нет, рано или поздно возникают ложные отношения, идущие во вред делу и приводящие к распаду коллектива.

Соблюдение этических норм, верность духу науки играют определяющую роль и в деятельности ученого, непосредственно не связанной с его личными исследованиями,— там, где он выступает в качестве судьи работ своих коллег и принимает решения, влияющие на ход развития науки.

Этическое положение ученого в научно-организационной сфере более сложно, чем в области исследования. Его личная позиция формально отделена от принятия решения ученым советом или редколлегией журнала, что опять же чисто формально освобождает эксперта от моральной ответственности за принятое решение. В то же время подобная процедура обезличивает принятое решение, дробит ответственность за него, лишает этическую позицию ученого той очевидности, какой она обладает в сфере индивидуального исследования.

Само принятие решений тоже далеко не однозначно. Следует ли голосовать за недостаточно сильную диссертацию талантливого и перспективного исследователя? Надо ли поддерживать хорошего администратора в его продвижении в чисто научной сфере? Следует ли учитывать этические аспекты деятельности ученого при оценке, поддержке или критике его научной программы?

Таким образом, в научно-организационной сфере как скрытая ответственность за решения, так и сама их возможная множественность ослабляют этическую позицию ученого, временами делают ее гибкой до аморфности, чувствительной к давлению конъюнктуры, администрации и даже чисто личных интересов. Но именно поэтому в научно-организационной сфере ученый с особой остротой сталкивается с истинно этическими проблемами — проблемами, за решение которых он либо дорого платит и сам непосредственно ничего не получает, либо сам ничего не платит, а за его решения расплачиваются другие.

Мы не беремся формулировать этические нормы для конкретных ситуаций научно-организационной деятельности, хотя полагаем, что во многом они совпадают с нормами, принятыми в собственно научной работе — строгим отношением к фактам и честностью по отношению к коллегам. Но одно положение профессиональной этики имеет, по-видимому, особое значение в научно-организационной сфере — это терпимость.

Печальные примеры из истории науки показывают, сколь вредоносны бывают фанатически убежденные в своей непогрешимости ученые, в особенности имеющие заслуженный авторитет,— даже если они не прибегают к мерам административного воздействия на инакомыслящих. Их ошибочные или поверхностные суждения о работах начинающего или менее удачливого коллега, высказанные публично, приобретают подчас силу окончательного приговора в глазах сообщества и подрывают уверенность в правильности выбранного пути у самого автора исследования.

Научная терпимость предполагает широту взглядов, глубокое понимание принципов организации науки, подлинную заинтересованность в ее прогрессе; она требует от ученого преодоления личной ограниченности, личных симпатий и антипатий, а когда нужно, и совершения поступков, даже противоречащих собственным интересам. То есть, если субъективизм в сфере исследования — явление нормальное и даже полезное, то предельная объективность и терпимость просто обязательны в научно-организационной деятельности.

Вместе с тем, научная терпимость может быть плодотворной лишь в сочетании с абсолютно принципиальным, нетерпимым отношением к безграмотности и халтуре, к позерству, к проповедям «единственно правильных путей» в науке — то есть ко всему неподлинному, противоречащему научной этике.

Принципы научной этики просты и естественны; хотя они и несколько стесняют крайние проявления темперамента и индивидуальности, их польза и для ученого, и для науки в целом абсолютно очевидна. Так почему же научная принципиальность не так уж часта, как следовало бы ожидать, и почему временами ее проявление воспринимается чуть ли не как акт гражданского мужества? Очевидно, что постоянное движение науки вперед сталкивается с ее же собственным консерватизмом как в чисто научной, так и в организационной сферах. Также очевидно, что личные интересы ученого время от времени мешают ему быть вполне объективным и этичным. Однако нам кажется, что главное заключается не в этом. Для последовательного соблюдения норм профессиональной этики необходимы два условия — независимость ученого и высокая требовательность общественного мнения.

Независимость ученого предусмотрена на всех уровнях организации науки и обеспечивается ее полицентризмом, правовым статусом ученых советов и экспертов, не зависящих от администрации, тайным голосованием и анонимными рецензиями там, где это необходимо, а также правом всех исследователей открыто высказывать и обсуждать любые мнения по рассматриваемым вопросам на научных собраниях. Так же реализуется и общественное мнение, носителем которого выступают эксперты, члены ученых советов, редколлегий и проблемных комиссий, а также участники научных конференций и комитетов и, наконец, просто читатели научных журналов.

Но как только нарушается хотя бы один из принципов организации науки, ее веками слагавшийся механизм сразу же дает осечку, причем в первую очередь страдает этический компонент системы. Наиболее типичный случай — ограничение полицентризма или замена его жесткой моноцентрической организацией по вертикальной схеме. При такой организации науки возникает сильная зависимость в средствах, сотрудниках и самом положении каждого нижестоящего научного работника от всей иерархической административной системы. В этом случае отстаивание или реализация своей независимой линии в научной или организационной сфере, если она не совпадает с линией руководства, грозит ученому ослаблением положения или даже потерей работы.

Естественно, что ученый не может постоянно рисковать своей работой, не может без конца расшатывать свое положение. В его этике возникает граница, отделяющая возможные отступления от профессиональной этики от невозможных,— граница весьма субъективная, растяжимая и со временем все легче поддающаяся давлению ситуации. Обычный ее предел — честность в собственном исследовании при невмешательстве и компромиссах в научно-организационной деятельности.

Размягчается и общественное мнение, которое не может требовать от ученого постоянного риска. Оно не простит нарушения этики ради карьеры, но и не осудит компромисса, вызванного объективными обстоятельствами. А это, в свою очередь, облегчит дальнейший сдвиг резиновой границы, пока два-три мужественных поступка — а по существу просто нормальных акта научного и человеческого достоинства — не прекратят этот процесс.

Весьма типично и другое явление, питающее беспринципность,— явление, в основе которого лежит утрата независимости и которое можно обозначить формулой «человек не на своем месте».

Если ученый занимает свое место по праву, то это порождает в нем чувство устойчивости, независимости, внутренний свободы и уравновешенности, то есть создает условия, когда легко услышать голос совести. Такой человек дорожит своей честью, он чувствует себя органической частью науки, ее носителем и деятелем, для него изменить принципам науки значит лишить себя смысла собственного существования.

Иное дело — человек не на своем месте. Профессиональная этика без профессионализма превращается в мертвую формальность. Нет внутренней уверенности ни в себе, ни в собственном мнении; нет не только внутренней, но и внешней независимости, так как своим положением ты кому-то обязан; надо казаться не тем, что ты есть, надо не жить, а играть роль, надо подбирать людей от тебя зависимых,— человек не на своем месте неизбежно порождает подобных себе, так как только на них он может надежно опереться.

Человек не на своем месте, если он не враг себе, — враг научной этики. Ибо этика поддерживает естественную структуру науки, естественную иерархию ее членов, основанную на научном авторитете, или точнее, на авторитете в той функции, которую выполняет ученый или администратор. Человек не на своем месте — явление гораздо более грозное, чем просто пустое место; это активно опустошающая сила, создающая вокруг себя мертвую зону. Из-за таких людей простые нормы научной этики становятся временами недостижимыми идеалами, требующими подлинно гражданского мужества, риска и энергии.

В жизни ученого нередко возникают ситуации, когда ради этичного поступка он вынужден жертвовать интересами своей собственной работы. Причем эффект такого поступка кажется иногда несоизмеримо меньшим платы за него.

Стоит ли спешить с докладом или публикацией важного исходного наблюдения, зная, что более сильные лаборатории смогут быстрее его разработать и исчерпать найденную вами жилу? Стоит ли высказываться в защиту или против чего-либо, зная, что все уже предрешено и изменить дело шансов нет? Стоит ли отказываться от предлагаемого отличного места, где вы заведомо сможете быть полезным, если ваш предшественник или конкурент устранен неэтичным способом? И, наконец, допустимо ли ученому выражать свой протест против неэтичных решений администрации уходом с работы, идя тем самым на заведомое снижение темпа исследований, потерю времени, спад результативности и вред коллегам? Вот краткий перечень проблем, с которыми не часто, но все же приходится сталкиваться ученым, и которые решаются ими на основе собственного понимания научной этики и требований общественного мнения.

Один из наиболее распространенных принципов при выборе решения (а точнее, при воздержании от него) — это принцип прагматический. Он исходит из необходимости соизмерять реальный, непосредственный результат поступка с его «стоимостью», то есть с теми потерями и вредом, которые получает совершающий его ученый или даже дело, ради которого этот поступок совершается. При этом крайне существенно, что и результат, и плата за него оцениваются не в моральных, а, так сказать, в «материальных» категориях, то есть с позиций конкретного интереса того дела, ради которого возникла этическая ситуация.

Отсюда возникают типичные вопросы — чем реальным я могу помочь в данной ситуации, а если не могу, то стоит ли реагировать? Не сделаю ли я хуже для дела своим принципиальным поведением? Имею ли я право рисковать своей работой и положением своих сотрудников? Это часто и удерживает нас от этичных поступков, особенно в научно-организационной сфере.

Однако при прагматическом подходе, во-первых, полностью игнорируется громадный моральный ущерб для самого ученого, ставшего на путь морального компромисса, во-вторых, подрываются этические основы научного сообщества и, в-третьих, опасность представляют собой отдаленные последствия неэтичных поступков.

Мы уже говорили о том, что ученый плодотворен лишь при наличии внутренней свободы, когда он следует своим собственным научным интересам, доверяет своему мнению, эмоционально живет в мире научных понятий и чувствует себя живой плотью науки.

Такое состояние достигается не вдруг, а в результате многочисленных проб и ошибок, переживания подлинного и внешнего успеха, подлинных и внешних удач, отказа от влияний моды и честолюбия. И чем с большим трудом достигнуто состояние внутренней свободы, тем оно дороже ценится и тем сильнее оберегается.

Но внутренний мир неразделим, и, предавая принципы научного сообщества, ученый теряет внутреннее равновесие и убивает в себе способность получать удовлетворение как от самого исследования, так и от его результатов. Мы подчиняемся требованиям этики прежде всего для самих себя, а не для кого-то, кому мы помогаем, и не для конкретного, осязаемого результата. Мы подчиняемся этим требованиям зачастую с досадой и раздражением, но подчиняемся потому, что иначе поступить не можем. Изменяя научной совести, мы убиваем в себе исследователя.

Однако каждый этический поступок несомненно дает не только личный, но и общественный эффект, который невозможно оценить с узко прагматических позиций. Нам кажется, что реальный эффект этических поступков возникает лишь из их совокупности, причем элементы этой совокупности не просто суммируются, а становятся как бы началом цепной реакции — они могут либо дать взрыв, либо кончиться тупиком. Предсказать же результат каждого конкретного этического поступка, как правило, невозможно.

В чем же все-таки выражается эффект таких малорезультативных, с прагматической точки зрения, поступков?

Во-первых, в обострении сознания личной ответственности у каждого, кто участвует в принятии решения.

Во-вторых, в формировании и повышении требовательности общественного мнения — мощного органа профессиональной этики,— для чего все должно быть названо своими именами. И, наконец, в силе примера, в силе первого прорыва, исходного толчка, который приводит в движение метастабильную часть научного сообщества.

Заканчивая наш очерк, мы надеемся, что он привлечет внимание к этическим аспектам научной деятельности, которые, на наш взгляд, не менее важны для прогресса науки, чем чисто материальные факторы.

Авторы приносят свою искреннюю благодарность профессорам А. Е. Гурвичу и Л. Н. Фонталину за ценные замечания и мысли, высказанные ими при обсуждении затронутой проблемы и использованные в настоящей статье.

Комментарий 2005 г.

Перечитывая «Этику», четко видишь, что статья эта порождена и полностью относится к науке автократического периода истории нашего общества, т.е. к ее советскому периоду. Тогда проблема финансирования была заданной и не обсуждалась, а на первый план выступали вопросы идеологии, иерархии, административного управления наукой и политизированные международные научные связи.

Эти отношения в последующий период заменились ослаблением государственного контроля и государственной иерархии, но резко выросшей финансовой зависимостью от грантов, различных фондов и рыночных структур, причем в условии резко ограниченной государственной поддержки науки. Это породило свои, кризисные проблемы, в том числе и этические. Проблемы современной научной этики рассматриваются в заключительных главах этого раздела книги.

Примечания

* Эльфрида Адольфовна Абелева (1923–1996) – ст. научн. сотрудник Института биологии развития РАН им. Н.К. Кольцова. Назад

** Опубликовано в журнале «Химия и жизнь», №2, 3–8, 1985 и в журнале «Онтогенез», 24, №5, 86–91, 1993 Назад

 

 

garriabelev.narod.ru

ЭТИКА – ЦЕМЕНТ НАУКИ | Электронный Научный Семинар (ЭНС)

Редактор представляет: 

В память о выдающемся ученом и человеке, академике РАН Гарри Израйлевиче Абелеве представляю для обсуждения на семинаре статью, впервые опубликованную в начале 1986 года в журнале Химия и жизнь.

Статья до того несколько лет пролежала в редакции, а после публикации у редактора журнала были, как говорили  тогда, серьезные неприятности. В те времена такая статья была как разорвавшаяся бомба.

Статья и сегодня не потеряла актуальности. И не только в России. 

Примечание:

Устройство программы сайта позволяет привести в заголовке статьи фотографию только одного автора. Поэтому фотографию д-ра Элеоноры Абелевой, соавтора статьи, привожу здесь:  

Электрон Добрускин,

редактор

 

 

Непредсказуемость открытий – а они составляют главную ценность науки, неожиданность ее поворотов, открывающих вчера еще не существовавшие горизонты, отсутствие готовых путей для достижения ее не сформулированных еще целей делают организацию науки по обычным моделям невозможной и не позволяют управлять ею так, как управляют, например, промышленностью.

Каким же цементом скреплено это на редкость прочное и вместе с тем динамичное сооружение? В отличие от других видов человеческой деятельности организация науки определяется, прежде всего, этикой ее строителей. Ибо главное в ее организации не может быть определено однозначно, не может быть регламентировано и формализовано и зависит от совести самих ученых.

Цель науки – выявление и исследование законов природы, поиск истины. Наука ищет общее в различном и различное в общем, пытается постичь сущность окружающего нас мира, изучая механизмы и взаимосвязи явлений. При этом научный поиск основан на естественной потребности человека понять, объяснить, найти простые первопричины всего наблюдаемого многообразия природы.

Пути поиска уникальны, они часто основаны на интуиции и индивидуальности ученого, требуют от него глубокого интереса, нестандартного подхода, сильного воображения, настойчивости и мужества. В поиске громадную роль играет случай, даже везение; ученый, ведущий поиск, незаменим, – как незаменим художник или композитор.

 

Наука не исчерпывается поиском. Пожалуй, даже большая ее часть относится к разработкам. Но поиск – острие науки. Созданию оптимальных условий именно для поиска и должны быть подчинены структурная организация и этика науки. Какие же особенности организации науки призваны обеспечить свободу поиска, его объективность и эффективность? Мы можем назвать три фактора.

 

Полицентричность. В целом в мировой науке свобода поиска определяется, главным образом, ее организационной полицентричностью. Наука финансируется из разных, не связанных друг с другом источников – общих государственных бюджетов, международных фондов, промышленных, сельскохозяйственных и медицинских фондов, из средств университетов и даже средств частных лиц.

Совершенно особое значение имеет международный характер науки, гарантирующий ее от одностороннего давления политики, религии, конъюнктуры, от узкопотребительского подхода. Существенно, что в международном характере науки заинтересованы не только ученые, но и государства: ни одному государству не под силу, да и невыгодно, развивать науку во всем ее объеме самостоятельно.

Полицентричность науки обеспечивается также разнообразными возможностями для публикаций результатов исследований. Существование множества научных журналов, перекрывающихся по тематике (что обычно преподносится как несчастье XX века), автономных и независимых в своих решениях, с разными составами редакционных коллегий, обеспечивает публикацию результатов практически любого исследования или любой идеи, если только они выполнены с учетом элементарных технических требований и содержат хоть какой-то элемент нового. И в этом случае особое значение имеют международные научные журналы, свободные от локальной предвзятости.

Совершенно очевидно, что полицентричность в поддержке и публикации исследований и международный характер науки создают гарантию для разработки любого научного направления и любой идеи, делают невозможным административное подавление научных направлений и твердо гарантируют права меньшинства в науке. Очевидно также, что полицентричность оставляет только одну возможность существенно повлиять на развитие науки – убедить ученых в правильности и ценности новой идеи.

 

Принцип цикличности. Настоящая наука начинается там, где известные факты и выводы из них не дают ни решения проблемы, ни даже пути к решению, когда все определяет интуиция исследователя. Поэтому субъективизм, неотделимый от интуиции, служит основой научного поиска, его движущей силой и главной ценностью.

Но как идеи и факты, добываемые субъективно настроенными учеными, складываются в объективную научную истину?

Для науки факты начинают существовать лишь после их независимого воспроизведения. Причем воспроизведение не носит, как правило, характера преднамеренной проверки добросовестности автора. Просто чтобы идти дальше, надо сначала воспроизвести уже полученные результаты, поскольку иначе их невозможно использовать в иной системе взглядов, в иных условиях и для других целей. В ходе многократных и разносторонних воспроизведений научных данных из них постепенно отсеивается исходный субъективизм, случайные и несущественные элементы; эти данные дополняются и уточняются и, в конце концов, входят как окончательные, полностью воспроизводимые в систему научных знаний.

Иначе говоря, научные факты или идеи начинают жить не с момента их получения или публикации, но лишь после того, как они "запускают" новый цикл исследований или включаются в уже существующий цикл, индуцированный другими данными или идеями.

Из этого вытекает ряд конкретных организационных следствий. Во-первых, дублирование в поисковых исследованиях не только не вредно, но абсолютно необходимо. Во-вторых, неадекватность "метода комиссий": никакая комиссия не может заменить естественной цикличности в становлении научной истины.

Таким образом, научный подход вовсе не исключает субъективизма; более того, он питается субъективизмом даже в его крайних проявлениях как неизбежным следствием полного раскрытия индивидуальности исследователя. Научная этика дает исследователю даже право на ошибки. Но при этом наука извлекает из деятельности ученого только положительные элементы, оставаясь безразличной ко всему остальному.

 

Стимуляция лучшего. Высокую эффективность научного поиска обеспечивают два механизма. Первый из них автоматический – хорошая продуктивная идея, ценное и воспроизводимое наблюдение естественным образом привлекают внимание исследователей, и фронт работ в новом направлении сам собой расширяется за счет менее актуальных работ. Второй механизм организационный – финансирующие организации, опирающиеся на мнение компетентных специалистов, стимулируют наиболее активно работающих исследователей, в результате чего то или иное направление становится доминирующим в данной области науки.

Бесперспективное исследование или исследование, не индуцировавшее цикла "расширенного воспроизводства", не привлекают притока свежих сил и при современных темпах развития науки быстро и прочно забываются. При этом важно подчеркнуть – никто специально ни с чем не борется – все происходит как бы само собой. Но лишь при условии, что нет внешних некомпетентных вмешательств во внутренний ход развития науки, в ее самостоятельно сложившиеся организационные принципы.

 

*      *      *

В профессиональной этике ученого можно выделить вопросы, связанные как с собственно исследовательской работой, так и с научно-организационной деятельностью.

Точность фактического материала – основа науки. Профессионального исследователя в этом отношении может характеризовать даже некоторый педантизм – излишняя, казалось бы, скрупулезность в изложении фактов. Что же касается существа этих фактов, то заранее предполагается, что они верны.

Недобросовестное или просто несерьезное отношение к научным фактам ведет к самому страшному для исследователя – к научной смерти. Человек продолжает жить и работать, но работ его не читают и не цитируют, он как бы перестает существовать для науки. Причем никому не интересно, почему данные не воспроизвелись – из-за недобросовестности или просто из-за ошибки. И хотя право на ошибку – неотъемлемое право исследователя, злоупотреблять этим правом не позволено никому.

Далее. Решая какой-то вопрос, исследователь сначала старается собрать все, что было сделано в этой области до него, и затем, естественно, в ходе работы следит за текущей литературой. Публикуя затем полученные результаты, автор ссылается на все родственные работы вне зависимости от своего к ним отношения. Он имеет полное право высказать свое отношение к цитируемой работе, но замолчать труд предшественника или современника – неэтично: требуя честности к себе, мы должны тщательно соблюдать ее по отношению к другим. Впрочем, дело не только в неизбежном общественном порицании за умалчивание достижений коллег. Есть особая прелесть в открытом и честном общении с коллегами, в чувстве общности интересов и доверии. И особенно приятно убеждаться во взаимности таких отношений.

Этика индивидуального исследования непосредственно смыкается с этикой руководства научной группой или лабораторией. Это особая тема. По существу, здесь мы имеем дело с коллективным исследованием или комплексом исследований, и отношения участников этой общей работы должны определяться их реальной ролью в ее замысле и осуществлении, а не административным положением. Лаборатория жизнеспособна как плодотворно работающий коллектив только в том случае, если положение ее сотрудников соответствует и органически вытекает из их действительной роли в исследованиях, и это затем находит адекватное отражение в совместных публикациях. В случаях же, когда такого соответствия нет, рано или поздно возникают ложные отношения, идущие во вред делу и приводящие к распаду коллектива.

 

*      *      *

Соблюдение этических норм, верность духу науки играет определяющую роль и в деятельности ученого, непосредственно не связанной с его личными исследованиями, – там, где он выступает в качестве судьи работ своих коллег и принимает решения, влияющие на ход развития науки.

Этическое положение ученого в научно-организационной сфере более сложно, чем в области исследования. Его личная позиция формально отделена от принятия решения ученым советом или редколлегией журнала, что опять же чисто формально освобождает эксперта от моральной ответственности за принятое решение. В то же время подобная процедура обезличивает принятое решение, дробит ответственность за него, лишает этическую позицию ученого той очевидности, какой она обладает в сфере индивидуального исследования.

Само принятие решений тоже далеко не однозначно. Следует ли голосовать за недостаточно сильную диссертацию талантливого и перспективного исследователя? Надо ли поддерживать хорошего администратора в его продвижении в чисто научной сфере? Следует ли учитывать этические аспекты деятельности ученого при оценке, поддержке или критике его научной программы?

Таким образом, в научно-организационной сфере как скрытая ответственность за решения, так и сама их возможная множественность ослабляют этическую позицию ученого, временами делают ее гибкой до аморфности, чувствительной к давлению конъюнктуры, администрации и даже чисто личных интересов. Но именно поэтому в научно-организационной сфере ученый с особой остротой сталкивается с истинно этическими проблемами – проблемами, за решение которых он либо дорого платит и сам непосредственно ничего не получает, либо сам ничего не платит, а за. 'его решения расплачиваются другие.

Мы не беремся формулировать этические нормы для конкретных ситуаций научно-организационной деятельности, хотя полагаем, что во многом они совпадают с нормами, принятыми в собственно научной работе – строгим отношением к фактам и честностью по отношению к коллегам. Но одно положение профессиональной этики имеет, по-видимому, особое значение в научно-организационной сфере – это терпимость.

 

Печальные примеры из истории науки показывают, сколь вредоносны бывают фанатически убежденные в своей непогрешимости ученые, в особенности имеющие заслуженный авторитет, – даже если они не прибегают к мерам .административного воздействия на инакомыслящих. Их ошибочные или поверхностные суждения о работах начинающего или менее удачливого коллеги, высказанные публично, приобретают подчас силу окончательного приговора в глазах общества и подрывают уверенность в правильности выбранного пути у самого автора исследования. Научная терпимость предполагает широту взглядов, глубокое понимание принципов организации науки, подлинную заинтересованность в ее прогрессе; она требует от ученого преодоления личной ограниченности, личных симпатий и антипатий, а когда нужно, и совершения поступков, даже противоречащих собственным интересам. То есть, если субъективизм в сфере исследования – явление нормальное и даже полезное, то предельная объективность и терпимость просто обязательны в научно-организационной деятельности.

Вместе с тем, научная терпимость может быть плодотворной лишь в сочетании с абсолютно принципиальным, нетерпимым отношением к безграмотности и халтуре, к позерству, к проповедям "единственно правильных путей" в науке – то есть ко всему неподлинному, противоречащему научной этике. Принципы научной этики просты и естественны; хотя они и несколько стесняют крайние проявления темперамента и индивидуальности, их польза и для ученого, и для науки в целом абсолютно очевидна. Так почему же научная принципиальность не так уж часта, как следовало бы ожидать, и почему временами ее проявление воспринимается чуть ли не как акт гражданского мужества?

Очевидно, что постоянное движение науки вперед сталкивается с ее же собственным консерватизмом как в чисто научной, так и в организационной сферах. Также очевидно, что личные интересы ученого время от времени мешают ему быть вполне объективным и этичным. Однако нам кажется, что главное заключается не в этом. Для последовательного соблюдения норм профессиональной этики необходимы два условия – независимость ученого и высокая требовательность общественного мнения.

Независимость ученого предусмотрена на всех уровнях организации науки и обеспечивается ее полицентризмом, правовым статусом ученых советов и экспертов, не зависящих от администрации, тайным голосованием и анонимными рецензиями там, где это необходимо, а также правом всех исследователей открыто высказывать и обсуждать любые мнения по рассматриваемым вопросам на научных собраниях. Так же реализуется и общественное мнение, носителем которого выступают эксперты, члены ученых советов, редколлегий и проблемных комиссий, а также участники научных конференций и комитетов и, наконец, просто читатели научных журналов.

Но как только нарушается хотя бы один из принципов организации науки, ее веками слагавшийся механизм сразу же дает осечку, причем в первую очередь страдает этический компонент системы. Наиболее типичный случай – ограничение полицентризма или замена его жесткой моноцентрической организацией по вертикальной схеме.

При такой организации науки возникает очень сильная зависимость в средствах, сотрудниках и самом положении каждого нижестоящего научного работника от всей иерархической административной системы. В этом случае отстаивание или реализация своей независимой линии в научной или организационной сфере, если она не совпадает с линией руководства, грозит ученому ослаблением положения или даже потерей работы.

 

Естественно, что ученый не может постоянно рисковать своей работой, не может без конца расшатывать свое положение. В его этике возникает граница, отделяющая возможные отступления от профессиональной этики от невозможных, – граница весьма субъективная, растяжимая и со временем все легче поддающаяся давлению ситуации. Обычный ее предел – честность в собственном исследовании при невмешательстве и компромиссах в научно-организационной деятельности.

Размягчается и общественное мнение, которое не может требовать от ученого постоянного риска. Оно не простит нарушение этики ради карьеры, но и не осудит компромисса, вызванного объективными обстоятельствами. А это, в свою очередь, облегчит дальнейший сдвиг резиновой границы соглашательства, пока два-три мужественных поступка – а по существу просто нормальных акта научного и человеческого достоинства – не прекратят этот процесс.

Весьма типично и другое явление, питающее беспринципность, – явление, в основе которого лежит утрата независимости и которое можно обозначить формулой "человек не на своем месте".

Если ученый занимает свое место по праву, то это порождает в нем чувство устойчивости, независимости, внутренней свободы и уравновешенности, то есть создает условия, когда легко услышать голос совести. Такой человек дорожит своей честью, он чувствует себя органической частью науки, ее носителем и деятелем, для него изменить принципам науки значит лишить себя смысла собственного существования.

Иное дело – человек не на своем месте. Профессиональная этика без профессионализма превращается в мертвую формальность. Нет внутренней уверенности ни в себе, ни в собственном мнении; нет не только внутренней, но и внешней независимости, так как своим положением ты кому-то обязан; надо казаться не тем, что ты есть, надо не жить, а играть роль, надо подбирать людей от тебя зависимых. Человек не на своем месте неизбежно порождает подобных себе, так как только на них он и может надежно опереться.

Человек не на своем месте, если он не враг себе, – враг научной этики. Ибо этика поддерживает естественную структуру науки, естественную иерархию ее членов, основанную на научном авторитете, или точнее, на авторитете в той функции, которую выполняет ученый или администратор. Человек не на своем месте – явление гораздо более грозное, чем просто пустое место; это активно опустошающая сила, создающая вокруг себя мертвую зону. Из-за таких людей простые нормы научной этики становятся временами недостижимыми идеалами, требующими подлинно гражданского мужества, риска и энергии, заслуживающих лучшего применения.

 

*      *      *

В жизни ученого нередко возникают ситуации, когда ради этичного поступка он вынужден жертвовать интересами своей собственной работы. Причем эффект такого поступка кажется иногда несоизмеримо меньшим платы за него.

Стоит ли спешить с докладом или публикацией важного исходного наблюдения, зная, что более сильные лаборатории смогут быстрее его разработать и исчерпать найденную вами жилу? Стоит ли высказываться в защиту или против чего-либо, зная, что все уже предрешено и изменить дело шансов нет? Стоит ли отказываться от предлагаемого отличного места, где вы заведомо сможете быть полезным, если ваш предшественник или конкурент устранен неэтичным способом? И, наконец, допустимо ли ученому выражать свой протест против неэтичных решений администрации уходом с работы, идя тем самым на заведомое снижение темпа исследований, потерю времени, спад результативности и вред коллегам? Вот краткий перечень проблем, с которыми не часто, но все же приходится сталкиваться ученым, и которые решаются ими на основе собственного понимания научной этики и требований общественного мнения.

Один из наиболее распространенных принципов при выборе решения (а точнее, при воздержании от него) – это принцип прагматический. Он исходит из необходимости соизмерять реальный, непосредственный результат поступка с его "стоимостью", то есть с теми потерями и вредом, которые получает совершающий его ученый или даже дело, ради которого этот поступок совершается. При этом крайне существенно, что и результат, и плата за него оцениваются не в моральных, а так сказать, в материальных категориях, то есть с позиций конкретного интереса того дела, ради которого возникла этическая ситуация.

Отсюда возникают типичные вопросы – чем реальным я могу помочь в данной ситуации, а если не могу, то стоит ли реагировать? Не сделаю ли я хуже для дела своим принципиальным поведением? Имею ли я право рисковать своей работой и положением своих сотрудников? Это часто и удерживает нас от этичных поступков, особенно в научно-организационной сфере.

 

Однако при прагматическом подходе, во-первых, полностью игнорируется громадный моральный ущерб для самого ученого, ставшего на путь морального компромисса, во-вторых, подрываются этические основы научного сообщества, и, в-третьих, опасность представляют собой отдаленные последствия неэтичных поступков.

Мы уже говорили о том, что ученый плодотворен лишь при наличии внутренней свободы, когда он следует своим собственным научным интересам, доверяет своему мнению, эмоционально живет в мире научных понятий и чувствует себя живой плотью науки.

Такое состояние достигается не вдруг, а в результате многочисленных (и подчас болезненных) проб и ошибок, переживания подлинного и внешнего успеха, подлинных и внешних удач, отказа от влияний моды и честолюбия. И чем с большим трудом достигнуто состояние внутренней свободы, тем оно дороже ценится и тем сильнее оберегается.

Но внутренний мир неразделим, и, предавая принципы научного сообщества, ученый теряет внутреннее равновесие и убивает в себе способность получать удовлетворение как от самого исследования, так и от его результатов. Мы подчиняемся требованиям этики прежде всего для самих себя, а не для кого-то, кому мы помогаем, и не для конкретного, осязаемого результата. Мы подчиняемся этим требованиям зачастую с досадой и раздражением, но подчиняемся потому, что иначе поступить не можем. Изменяя научной совести, мы убиваем в себе исследователя.

Однако каждый этический поступок несомненно дает не только личный, но и общественный эффект, который невозможно оценить с узкопрагматических позиций. Нам кажется, что реальный эффект этических поступков возникает лишь из их совокупности, причем элементы этой совокупности не просто суммируются, а становятся как бы началом цепной реакции – они могут либо дать взрыв, либо кончиться тупиком. Предсказать же результат каждого конкретного этического поступка, как правило, невозможно. В чем же все-таки выражается эффект таких малорезультативных, с прагматической точки зрения, поступков?

Во-первых, в обострении сознания личной ответственности у каждого, кто участвует в принятии решения.

Во-вторых, в формировании и повышении требовательности общественного мнения – мощного органа профессиональной этики, – для чего все должно быть названо своими именами.

И, наконец, в силе примера, в силе первого прорыва, исходного толчка, который приводит в движение метастабильную часть научного сообщества.

Заканчивая наш очерк, мы надеемся, что он привлечет внимание к этическим аспектам научной деятельности, которые, на наш взгляд, не менее важны для прогресса науки, чем чисто материальные факторы. 

Авторы приносят свою искреннюю благодарность профессорам А.Е. Гурвичу и Л.Н. Фонталину за ценные замечания и мысли, высказанные ими при обсуждении затронутой проблемы и использованные в настоящей статье. 

Перепечатано 25 декабря 2013 г.

для обсуждения на семинаре из

журнала «Химия и жизнь» №2 за 1986 год

  

 

www.elektron2000.com

Современный цемент сильно уступает древнеримскому — исследователи

В сфере изготовления цемента современным строителям есть чему поучиться у древних римлян, считают исследователи, которые изучали древние строительные технологии под руководством Пауло Монтейро из Департамента энергетики Национальной лаборатории Лоренса Беркли в США.

Древнеримская технология изготовления цемента оказалась более передовой, чем современная — она ​​требует меньших затрат энергии и является более экологичной, а сам кирпич по прочности превосходит современный, говорится на сайте Лаборатории Лоренса Беркли.

Сейчас в мире наиболее широко применяется портландцемент, который считается очень качественным. Но из-за того, что для его производства нужно подогревать смесь известняка и глины до 1450°С, от сгорания топлива выделяется углекислый газ. Кроме того, такой газ выделяет и сам нагретый известняк.

Римляне же, наоборот, для производства цемента использовали меньше извести и подогревали её только до 900°С. В этом процессе им нужно было меньше топлива — соответственно снижались и выбросы в атмосферу от его горения.

Древняя технология

В состав цемента у римлян входила известь и магматические горные породы. Для возведения подводных конструкций смешивали известь и вулканический пепел, и такую ​​смесь выкладывали в деревянную опалубку.

Морская вода вызвала горячую химическую реакцию. Известь гасилась (проходила реакция гидратации), взаимодействовала с вулканическим пеплом, и вся смесь начинала застывать.

С древних времён сохранились и записи древних римлян о качестве цемента и вулканического пепла.

Вначале Витрувий, инженер императора Августа, а позже Плиний Старший записал, что самый лучший цемент получался из пепла, взятого в районе Неаполитанского залива, особенно в окрестностях одного из приморских городов, современного Поццуоли.

Такой вулканический пепел имеет специальное название — пуццолан. Пепел такого типа можно встретить в разных частях мира, в частности, его можно добыть в Украине и в Карпатских, и Крымских горах.

В чём разница?

Учёные выделяют несколько особенностей, которые делают древнюю технологию изготовления цемента более передовой, чем современную.

Во-первых, изменился состав бетона. Бетон на основе портландцемента состоит из кальция, силикатов и гидратов (К-С-Г). В состав римского бетона входило меньше кремния, а вместо него добавлялся ещё один компонент — алюминий. Такое сочетание кальция, алюминия, силикатов и гидратов (К-А-С-Г) позволяло создать очень прочный материал.

Во-вторых, древнеримский и современный цементы имеют разную структуру. Цемент на основе К-С-Г, застывая, становится похожим на такие природные структуры, как тоберморит и женнит. Однако он только подобен им — идеальной кристаллической структуры в современных цементах не увидеть.

Однако тоберморит обнаруживается в составе древнего римского бетона, который образуется там благодаря добавлению алюминия. Кроме того, само сочетание алюминия с тоберморитом даёт чрезвычайно прочный и долговечный материал.

Анализ показал, что по римскому рецепту для изготовления цемента требуется значительно меньше извести — его добавляется только 10% от веса всех компонентов. Температура, которой подвергается смесь, также на треть меньше, чем требуется при изготовлении портландцемента. А известь при реакции с богатым на алюминий пуццоланом и морской водой даёт очень прочные сочетание К-А-С-Г и алюминий-тоберморита.

«В середине 20-го века бетонные конструкции были рассчитаны на 50 лет, и немало таких зданий уже доживает свой век», — говорит Пауло Монтейро, профессор гражданской и экологической инженерии в Университете Калифорнии.

По словам специалиста, нынешние сооружения рассчитаны на 100—120 лет. Однако римские портовые сооружения сохранились на протяжении 2 тысяч лет и выстояли в условиях химического воздействия и подводных течений.

www.epochtimes.com.ua

Интересная история с цементом, создание цементов

Цементом именуют искусственный, порошкообразный вяжущий материал, который при контакте с водой, водными растворами солей, а также другими жидкостями образуют пластичную смесь, со временем затвердевающую и превращающуюся в прочное тело — цементный камень.

Первым вяжущим материалом была природная глина. Она смешивалась с жирной землей и водой, а после высыхания приобретала некую прочность. Но так как ее было явно недостаточно (эту смесь использовали для строительства зданий, которые не требовали большой прочности), люди продолжали искать другие более совершенные вяжущие.

Самый ранний предок современного бетона был найден во время археологических раскопок на берегу Дуная (территория современной Югославии), в хижине древнего поселения. Пол жилища времен каменного века был выполнен из бетона 25-й толщины. Проведя соответствующий анализ, ученые установили примерную дату находки — 5000 до н.э. и состав бетона — гравий и красноватая известь. Историки утверждают, что эта находка скорее исключение, чем правило, поскольку применение извести в массовом строительстве датируется более поздними сроками.

Массовое использование при возведении построек вяжущих компонентов началось примерно 3000 лет до н.э., и тогда начали задействовать не известь, а гипс. Это объяснялось тем, что при обжиге последнего необходимо было гораздо меньшее количество топлива. Известь — это один из самых древних искусственных вяжущих материалов, впереди него только гипс. Историки предполагают, что известково-гипсовые смеси использовались египтянами еще при строительстве пирамид. Гипс, однако, долгое время был лидером, поскольку производство его было менее затратным. Как видите, сэкономить люди стараются всегда и на чем только могут, начиная использованием безлимитных тарифов и заканчивая сырьем для производства.

Впервые в большом масштабе известь начала использоваться греками для облицовки и в строительстве гидротехнических сооружений. Для производства кладочных растворов она широко стала применяться только в римский период.

Римляне внесли большой вклад в развитие строительного искусства, оставив после себя прекрасные памятники древнего мира. Они же составили самые первые правила по производству и использованию растворов на основе извести, а также впервые задействовали вулканический пепел в качестве примеси.

В Киевской Руси главным вяжущим компонентом, используемым в строительстве, была известь. Технология ее изготовления была следующая: поначалу известняк обжигался в печах, а затем гасился в специальных ямах. Из чистого известняка получали воздушную жирную известь (белая), она применялась в основном для облицовочных работ, если же добавлялись глиняные примеси, образовывалась гидравлическая известь (серая), которая использовалась при кладке, поскольку имела способность «схватываться» во влажной среде. Однако некоторые исторические исследования говорят о том, что данным правилом руководствовались далеко не всегда, впрочем, вопрос рационального применения разных типов вяжущих компонентов актуален и по сей день. В качестве заполнителя растворов использовалась цемянка — мелкотолченая керамика, туф и пемза. Применялась как обожженная и после размолотая глина, так и недообоженный кирпич, а затем мелкотолченый кирпичный бой наиболее крупных фракций, что позволяло давать меньшую усадку при затвердении и увеличивать стойкость к растрескиванию. Хотя тонкомолотая глина придавала цемянке дополнительные гидравлические свойства. Но вопрос экономии, удешевления материалов и задействования отходов производства стоял, видимо, уже тогда, и не всегда решался в пользу сохранения качества продукции.

Многие древние народы широко применяли в качестве заполнителя толченую керамику. Например, в Индии в известь примешивала сурку — молотый кирпич. Примечательно, что в раннем строительстве песок в качестве заполнителя практически никогда не применялся. В качестве вяжущего, как правило, использовался гипс, а роль заполнителя играл дробленый алебастр. В 1584 году в Москве учредили специальный «Каменный приказ», который отвечал как за производство кирпича и заготовку камня (строительного), так и за изготовление извести. В частности в нынешней столице нашей Родины появились также первые производители сухих смесей для строительства, которые именовались тогда «сементом». В эти смеси примешивали различные добавки — яйца, кизяк, бычью кровь, творог и т.д., что говорило о высоких требованиях к качеству строящихся зданий.

Немецкий химик и минеролог профессор Фукс в 1829 году продемонстрировал, что любой кремнеземистый минерал может быть использован для гидравлического цемента, если предварительно подвергнуть его обжигу. То есть абсолютно все породы, такие как гранит, полевой шпат, слюда, глина и даже кремнезем (горный хрусталь, к примеру) после обжига затвердевают с известью при добавлении воды. Вопрос стоял только лишь в доступности данного сырья и энергоемкости производства и, как следствие, его экономичности. Французский инженер Вика проводил подобные исследования многим раньше, в 1812 году он продемонстрировал, что обожженная углекислая известь и глина при измельчении затвердевает вместе с водой без всяческих добавок, а в 1818 доказал, что любой известковистый минерал, имеющий в своем составе определенное количество глины может дать после прокаливания гидравлическую (то есть затвердевающую в воде) глину. В 1841 году Вика пришел к тому, что большинство глин имеют свойство превращаться после соответствующего обжига в пуццоланы, т.е могут затвердевать с известью и водой. Далее французский инженер начал изучать свойства различных глин, мергелей, известняков и благодаря этому на его Родине производство гидравлических известей и цементов стало развиваться быстрыми темпами.

Еще одно известное имя в изучении свойств глин — Джеймс Паркер. Он обнаружил, что почва на берегах Темзы, содержащая около 30% глины, после обжига и размалывания дает цемент. Паркер присвоил ему название романского и взял патент на его производство. Чуть позже к подобному открытию пришли французы в Булони и они также приобрели имя романских. Глинистые известняки имели один существенный недостаток — неоднородности, однако этот недостаток стал причиной многих открытий в науке изготовления цементов. Из известняка с небольшим содержанием глины получают гидравлическую известь, с большим — гидравлический цемент с разнообразными характеристиками, а естественные мергели даже маленькой мощности, как правило, имеют очень неоднородный состав. А потому желание изготовить гидравлический цемент, смешав глину и известь, не могло не возникнуть. Вика продемонстрировал, что это возможно сделать, однако массовое использование технология получила в России и Англии. Примечательно, что и в нынешнее время прибор, который определяет срок схватывания цементного теста, называется иглой Вика.

В 1822 году в Санкт-Петербурге выпустили «Трактат об искусстве приготовлять строительные растворы», ее автор Е.Г. Челиев обобщил в этом труде весь опыт улучшения характеристик вяжущих материалов, накопленный русскими строителями при восстановлении Кремля, который во время Отечественной войны был разрушен. Егор Герасимович Челиев был активным участником восстановления Москвы от пожара 1812 года. Именно в то время он начал проводить различные опыты, которые были направлены на поиск состава для кирпича и камня. Желание изготовить еще более совершенный вид гидравлического вяжущего компонента привело строителя к очень важному открытию: если в горне на сухих дровах обжигать смесь извести и глины до «белого каления» (1100-1200 градусов Цельсия), то получается спекшаяся масса, которая в размолотом виде обладала прекрасными механическими способностями и свойством затвердевать в воде. Так, обыкновенный русский каменщик Егор Герасимович Челиев стал изобретателем современного цемента.

В 1824 году британский строитель — Джозеф Аспдин получил патент на усовершенствованный метод изготовления искусственного камня, который он придумал на собственной же кухне. Аспидин взял дробленный известняк и, смешав его с глиной, нагрел, затем он размолол комок полученной смеси и таким образом изобрел гидравлический цемент, который твердел при контакте с водой. Полученный продукт был назван портландцементом, (поскольку в нем были применены камни с карьера острова Портланд), однако он представлял собой, на деле, лишь одну из разновидностей романского цемента, изготовленного при чуть более высокой температуре обжига. Несмотря на это, название портландцемента закрепилось за ним и по сей день.

Гидравлическое вяжущее, придуманное Челиевым было гораздо ближе по свойствам к сегодняшнему портландцементу, и по качеству значительно превосходило продукт Аспидина.

Эксперименты Челиева были продолжены русскими учеными Шуляченко, Дружининым, Байковым, Журавлевым и др. В частности и Д.И. Менделеев в своем труде «Основы химии» рассмотрел ряд вопросов, которые связаны с химией цемента.

Октябрьская революция стала мощным толчком к развитию цементной науки, поскольку цементная промышленность стала базовой для обеспечения экономического величия страны. По всей стране создавались организации, которые занимались проблемами и возможностями развития изготовления цемента.

Сегодня цементной науке уделяют очень мало внимания, люди больше озабочены новыми гаджетами и новостями мобильной связи. В результате наша страна потеряла 75% научного потенциала этой отрасли, а оставшиеся 25% нуждаются в серьезных вложениях, как со стороны производства, так и государства.

www.cementom.ru

Рассказы об оружии. Цемент » Военное обозрение

Цементная промышленность в сознании обывателя создана исключительно для производства того мелкого порошка, с помощью которого этот самый обыватель позже зальёт стяжку под ламинат или плитку на родных квадратных метрах. Товарищи, это как минимум несправедливо.

Конечно, некоторые слышали об экспериментах по применению цемента, в частности, строительство бетонных судов.

Увы, старая истина, что война — лучший толчок для исследований и науки в целом, неоспорима. Даже дефицит тех или иных ресурсов, обычный в условиях полномасштабных военных действий, невольно заставляет учёных и промышленников находить самые изобретательные и необычные решения, как в производстве, так и в конструкции необходимых изделий. Как говорится, голь на выдумки хитра.

Как и любая другая промышленность в период Великой Отечественной войны, промышленность цементная приобрела статус стратегической. На самом деле практически на всех цементных заводах был организован так называемый «Цех №1», занятый производством продукции исключительно для нужд армии. Дело в том, что промышленная база цементных заводов и их кадровый ресурс позволял производить порой весьма далёкую от специализации заводов продукцию. Кстати, эта возможность подтвердилась задолго до самой войны.

В условиях полномасштабной войны было принято решение не только увеличить выпуск уже освоенных в производстве элементов военной продукции, чья специфика соответствует цементной промышленности, но и расширить сам ассортимент, включив абсолютно непрофильные виды изделий.

Во-первых, это, конечно, противотанковые железобетонные надолбы, колпаки для дотов и пулемётных гнёзд, а также сварные металлические ежи. Тут нечему удивляться. Производство этих изделий было массовым ещё до войны и развернулось на всех цементных заводах страны.

Правда, кажущаяся рутинность этого процесса далека от военной действительности. К примеру, на новороссийских заводах производство не прекращалось даже, когда фронт находился в считанных километрах от самого завода. В те летне-осенние дни 1942 года данные конструкции устанавливали в пределах визуальной видимости от цехов.

А вот производство «зелёного» и прочих цветных цементов было уже менее массовым. Это был особый маскировочный цемент, который использовался для ВПП и аэродромных сооружений. Его производство было налажено с первых дней войны на основе рядового клинкера Ленинградского цементного завода и соответствующих красящих материалов на Опытном заводе Гипроцемента под управлением Череповского и Мухина.

Ещё одним специфическим изделием стал специальный термостойкий цемент для изготовления запальных автосвечей, требуемых в военном и хозяйственном автотранспорте. По особой рецептуре из особого вида глиноземистого цемента его производили на Вольских (Саратовская область) и Уральских заводах (Челябинская область).

Война диктует свои законы, поэтому Главсанупра НКО СССР поставил цементникам ещё одну задачу — произвести в необходимых количествах санитарный порошок. Эту задачу в полной мере решили на Подгоренском цементном заводе (Воронежская область), запустив цементные мельницы для измельчения далматской ромашки, основного сырья данного порошка.

На основе экспериментальных работ Главсанупра НКО СССР во время финской кампании 1938-39-го годов и по его же указанию на известном нам Опытном заводе Гипроцемента и Ленинградском цементном заводе было налажено производство химических грелок и чугунного порошка для их изготовления. Финская кампания в достаточной степени показала способность мороза косить солдат не хуже пулемёта, этот опыт оказался полезен. На Нижне-Салдинской цементно-помольной установке (Свердловская область) изготовили 4000 тонн этого порошка.

Сами грелки были достаточно просты в использовании. Они представляли собой своеобразный пакет с химпорошком. Работали они по принципу «просто добавь воды». Боец вскрывал уголок пакета и вливал внутрь одну ложку воды, к примеру, талого снега. После этого необходимо было тщательно встряхнуть содержимое для начала химической реакции с выделением большого количества тепла. Такого пакета хватало до суток.

Особняком в военной продукции советской цементной промышленности стоит ряд совершенно уникальных не имеющих аналогов в мире изделий. Этим изделием были цементные авиационные бомбы, или ЦАБы.

Корпуса, материал которых и дал название целой серии этих бомб, отливался на цементных заводах Подмосковья, Вольска и Новороссийска. В Новороссийске ЦАБы пошли в серию в ноябре 1941 года и производились вплоть до конца августа 1942-го, когда немецкие войска уже штурмовали перевал «Волчьи ворота» — один из двух возможных путей в город. Заводы эвакуировали в Среднюю Азию.

Сергей Макашев, видный специалист цементной промышленности и бывший начальник военного отдела Главцемента Наркомпромстройматериалов, в своих работах утверждал, что только с поточной линии новороссийского цементного завода «Пролетарий» сошло около 20 тысяч корпусов для ЦАБов. Подчёркиваю, корпусов. Следовательно, достоверно неизвестно, кто снаряжал эти бомбы, доводя их до «кондиции», сами военные или же рабочие-цементники. Однако, в материалах того же Макашева есть тревожные записи, в которых он переживал, что рабочие-цементники никогда не имели дело со взрывчатыми веществами, поэтому требуется противопоставить этому строжайшую дисциплину.

Так или иначе, ЦАБы шли в войска. При этом они обзавелись целым «семейством» по типу и модели. Существовали учебные и боевые цементные бомбы. В зависимости от начинки, ВВ или химических веществ, ЦАБы применялись даже как осветительные бомбы.

Наиболее известными и часто встречающимися на полях былых сражений является ЦАБ-40, получивший индекс благодаря своему 40-килограммовому телу. Непосредственное курирование работ по цементным авиабомбам от Главцемента осуществляли руководитель Главка П.Ф. Лопухов, главный инженер А.С. Докудовский, специалисты К.В. Никулин и И.И. Холин.

Венцом производства корпусов для авиационных бомб можно считать железобетонную бомбу весом 5 тонн! К сожалению, более подробной информации по данному типу вооружений найти не удалось.

Ещё одним бриллиантом в смертоносной для врага короне цементной промышленности Союза стали противотанковые мины. Разумеется, в начале корпуса мин и гранат различных типов изготовляли из традиционного металла, поэтому их производство было налажено только на цементных заводах, располагавших литейными и механическими мастерскими. Но вскоре производство было свёрнуто. Что вполне логично, так как направлять тонны дефицитного материала на неспециализированные заводы в то время, когда военные предприятия, в том числе эвакуированные, продолжали наращивать производительность — нелепо.

Тем более к этому моменту были доведены до ума, насколько это возможно, образцы противотанковых мин с минимальным использованием дефицитного металла. Так, на Воскресенском цементном заводе (Московская область) под руководством главного инженера Бурковского на поток пошли мины, представлявшие из себя деревянный корпус с брикетированным взрывчатым веществом (ВВ), толовой шашкой и взрывателем. Ярким представителем этой серии мин является ТМД-42 (более подробно об этих минах можно узнать из материалов ВО отдельно).

Кстати, о степени нехватки материалов говорит и «начинка» этих мин. ВВ в них служил «динамон», относящийся ко вторичным ВВ и состоящий из смеси аммиачной селитры с порошкообразными горючими веществами (древесная мука, торф, порошкообразный алюминий, парафин и т.д.). Эффективность взрыва данного ВВ приблизительно равняется 80% от силы тротила. При этом для детонации «динамона» в противотанковых минах использовались промежуточные детонаторы — привычные тротиловые шашки в 50 грамм. Сам «динамон» достаточно капризный в использовании, особенно помещённый в условия древесной коробки.

Этого казалось мало для всего потенциала цементной промышленности, поэтому работники Гипроцемента, и без того сделавшие огромный вклад в оборону страны, пошли дальше.

Сотрудники Гипроцемента, конечно, понимали все изъяны, включая ненадёжность и острую чувствительность к влаге, древесных корпусов. Так, помещённая во влажный грунт, такая мина начинала разрушаться спустя 1-2 месяца. Поэтому уже к 1942 году разработали новые асбестоцементные корпуса для мин, взамен металлических и древесных.

Эти мины, производимые вплоть до 1944 года, даже не получили собственного обозначения. Поэтому чаще всего их именовали просто «шиферными», благодаря материалу корпуса — асбестоцементной смеси. Однако, этот несправедливый факт никак не повлиял на их массовость и, естественное, появление противотанковой и противопехотной линии этой серии.

При этом стоит иметь в виду, что производство асбестоцементных мин было налажено в условиях войны при острой нехватке квалифицированных рабочих, когда их заменили ученики ФЗО и женщины без опыта работы на предприятии. Поэтому процесс отлития корпусов был предельно прост. Свежую асбестоцементную смесь, так называемый «этернит», помещали в деревянную форму. Позже из ещё сырых плит-заготовок собирали по определённому шаблону корпус будущей мины, а края, выступающие за пределы шаблона, просто смачивали водой и обрезали. После этого получившиеся корпуса отправляли в специальную камеру для сушки.

Некоторые особо въедливые товарищи могут усомниться в качестве боевого применения этого вооружения. Но! Во-первых, за неимением гербовой — пишем на простой. Во-вторых, особенности корпуса этих мин делают их практически невидимыми для миноискателей. В-третьих, асбестоцемент, помещённый во влажную почву, не гнил, со временем не разрушался и был не в пример более стойким материалом. Главным же недостатком была хрупкость при транспортировке. Те, кто имел дело с листами шифера, прекрасно поймут эту техническую тонкость.

Добавлю лично от себя, хотя я, конечно, не являюсь знатоком сапёрного дела. Однако, познакомившись поближе с этими минами, могу утверждать, что отличить эту мину при должной маскировке от булыжника очень сложно, даже если ты будешь стоять прямо перед ней, родимой. В условиях каменистых почв Кавказа прекрасная маскировка.

И, в конце концов, вспомним какую немаловажную роль сыграла изобретательность советского народа в годы войны, будь то древко, играющее роль пулемёта на ранних модификациях Ил-2, или же бронетрактора с ироничным индексом НИ-1 («На испуг»).

Автор выражает свою благодарность сотрудникам музея цементной промышленности город Новороссийска.

http://beton.ru/news/detail.php?ID=316505

topwar.ru

Итальянские ученые изобрели цемент поглощающий смог

В финал Оскара инноваций в Берлине прошел материал, разработанный итальянскими учеными и позволяющий очищать городской воздух от химических загрязнений. По уверениям разработчиков, 1000 м2 такого цемента эквивалентны 80 вечнозеленым деревьям

17 июня 2014 года Берлин превратится в столицу инноваций.

 В немецком городе пройдет премия Европейской патентной организации (EPO, European Patent Office) European Inventor Award, или другими словами Оскар технологических инноваций. Италию в международном конкурсе представит проект TX Active – революционная разработка профессора Луиджи Кассара (Luigi Cassar), в просторечье (зато очень точно) названная «цемент, поедающий смог». Со своим проектом итальянская группа Italcementi дошла до финала и будет бороться в категории «Промышленность».

Что же особенного в этой итальянской разработке? Благодаря специальной пленке, покрывающей всю площадь цементных блоков, и ее реакции на солнечные лучи, внешние стены зданий смогут не просто дольше времени оставаться чистыми и противостоять матирующему эффекту городского смога. Новый материал способствует нейтрализации загрязняющих веществ и улучшению качества воздуха.

Но лучше всех свой успех описывает создатель инновационного цемента, профессор Луиджи Кассар: «Впервые наш особый цемент был использован при строительстве римской Церкви милосердного Бога-Отца (chiesa Dives in Misericordia). Возведение ее огромных искрящихся белых бетонных парусов проходило под руководством знаменитого американского архитектора Ричарда Мейера (Richard Meier).

Во время строительства церкви мы смогли удостовериться, что окружающее пространство вокруг нового сооружение стало намного чище, чем до него. Оксид титана, являющийся одним из компонентов нашего цемента, под воздействием солнечных лучей ускорил процесс распада загрязняющих веществ в воздухе, делая их безопасными для человека и окружающей среды. Научные исследования подтвердили, что площади, покрытые цементом Italcementi,  разрушают до 70% оксида азота, содержащегося в воздухе. Оксид азота – это вредное вещество, образующееся в мельчайшую пыль на очень низкой высоте. Но широкое использование в городском пространстве нового цемента позволит значительно улучшить качество воздуха. Например, по подсчетам наших экспертов, если в городе типа Милана 15% зданий будут построены с применением цемента с содержанием Tx Active, они смогут сократить уровень загрязнения воздуха до 50%. Иначе говоря, тысяча метров квадратных продукта эквивалентны восьмидесяти вечнозеленым деревьям и способны устранить загрязнение, произведенное тридцатью бензиновыми автомобилями».

Facebook

Вконтакте

Одноклассники

italy4.me

Твердение цемента с точки зрения науки

ВСЕ О ПЕНОБЕТОНЕ

На рисунке 7.1-1 представлено строение частицы цемента в разрезе. При дей­ствии воды на порошок цемента составные части его вступают в реакцию с водой. В ходе этого процесса выделяется известь и образуются нерастворимые в воде новые соединения, так называемые гидросиликаты и гидроалюминаты кальция.

Химически связав часть воды, новые соединения, обладая меньшей раство­римостью, выпадают из раствора в виде мельчайших кристаллов, невидимых даже под обычным микроскопом. Эти кристаллы срастаются, переплетаясь между собой и образуя плотное камневидное тело.

Наиболее полную теорию твердения цементов создал русский ученый, академик А. А. Байков. Эта теория расширена и углублена в многочисленных работах советских ученых.

На рисунке 7.1.4-1 показан кусочек затвердевшего цементного камня, уве­личенный в 25 000 раз современным электронным микроскопом. Вещества, образующиеся при взаимодействии цемента с водой, по своему кристалличе­скому строению близки к минералам, составляющим обычные горные породы, поэтому они хорошо сцепляются с их поверхностью.

Чтобы улучшить свойства цемента, к нему при помоле добавляют не­большое количество гипса. Даже при 3-5 % в составе смеси его роль весьма существенна. Небольшая добавка гипса сильно влияет на сроки загустевания цементного теста, удлиняя его схватывание до нескольких часов, что позволя­ет перевозить и укладывать бетонную смесь в конструкции. Кроме того, гипс увеличивает прочность и стойкость це­мента. Происходит это потому, что он химически соединяется с наиболее сла­бой составной частью цемента - трех- кальциевым алюминатом, превращая его в более стойкое вещество.

Цементы без гипса или с малым его количеством часто загустевают уже в процессе перемешивания, и это создает неудобства при работе с цементом.

Сроки схватывания зависят от тем­пературы материалов для бетона и са­мой бетонной смеси после затворения. Чем выше температура, тем быстрее на­чинается загустевание. При температу­ре выше +60°C обычно происходит быстрое схватывание большинства цементов. При температуре ниже 0°С схватывание и твердение цементов прекращается.

Прочность бетона в наибольшей степени зависит от прочности цементного камня. В свою очередь, прочность цементного камня в большой степени зави­сит от состава цемента, качества его обжига, тонкости измельчения и количе­ства воды, взятой для затворения. Чем больше воды взято на замес, тем меньше прочность цементного камня и, следовательно, бетона.

Изучение процессов твердения цементов показало, что при этом химиче­ски соединяется с цементом только 15-20 % воды по отношению к весу цемен­та. Но в состав бетонной смеси приходится вводить большее количество воды для придания ей подвижного удобоукладываемого состояния за счет образо­вания подвижного цементного теста, которое смазывает поверхность песка и каменных материалов. Обычно в бетонной смеси отношение количества воды к весу цемента находится в пределах 45-65%. Излишек воды по сравнению с ко­личеством, необходимым для химических реакций, раздвигает частицы песка и каменных материалов в составе бетона и увеличивает в нем объем пустот. Це­ментный клей становится разбавленным и прочность его понижается. Умень­шается и плотность бетона, а от плотности зависит его долговечность.

Для дорожного бетона допускается водоцементное отношение не более 0,50-0,55 в зависимости от климатических условий, в которых он будет работать.

Рис. 7.1.4-1. Затвердевший цемент под элек­тронным микроскопом

Для того чтобы уменьшить количество воды в составе бетонной смеси, практикуется добавка небольшого количества так называемых поверхностно - активных веществ. Научные основы их действия разработаны в нашей стране

Рис. 7.1.4-2 Микроснимки цемента: слева - с добавкой пластификатора; справа - цемент без пластифицирующей добавки

Академиком П. А. Ребиндером. Эти вещества, распределяясь по поверхности ча­стиц цемента, покрывают их тончайшей пленкой, создают смазывающий слой; при этом увеличивается пластичность бетонной смеси. Такие вещества назы­вают пластификаторами. Пластификаторы добавляются в очень небольшом количестве - десятые доли процента от веса цемента, но, несмотря на это, дей­ствие их очень сильное. На рисунке 7.1.4-2 приведены снимки под микроско­пом цемента, замешанного с водой без добавки пластификаторов и с добавкой. В обычном цементном тесте отдельные частицы слиплись в крупные хлопья, с добавкой же пластификатора все эти частицы разделились, увеличив таким образом пластичность теста.

В качестве пластификаторов применяется отход бумажного производ­ства - сульфитно-спиртовая барда, сейчас ее называют лигносульфонат техни­ческий (ЛСТ). Добавка пластификатора не только повышает пластичность бе­тонной смеси, но и улучшает технические свойства бетона, например, его моро­зостойкость. Если при добавке пластификатора не увеличивать пластичность бетонной смеси, а сократить водоцементпое отношение, то можно увеличить прочность бетона или уменьшить расход цемента. Цементная промышленность выпускает пластифицированные цементы в массовом количестве.

Для бетонных дорожных покрытий важное значение имеет добавление в состав смеси веществ, повышающих долговечность бетона. В условиях кли­мата средних и северных широт России основным фактором, вызывающим раз­рушение дорожного покрытия, является многократное замораживание бетона в то время, когда он насыщен водой. Улучшение морозостойкости делает бетон более долговечным. Необходимое повышение морозостойкости достигается введением в бетон микродоз специальных веществ, обладающих способностью образовывать небольшие количества пены в составе бетонной смеси. Как ни удивительно, но оказывается, что бетон, содержащий в своем объеме неболь­шое количество пустот (4-5 %) в виде мелких, равномерно распределенных пузырьков воздуха, обладает в 2-3 раза большей морозостойкостью, чем обыч­ный. Количество вспенивающих веществ, называемых воздухововлекающими добавками, составляет всего несколько сотых процента от веса цемента. В ка­честве таких добавок обычно применяется канифольное мыло (промышленное название - абиетиновая смола).

Воздухововлекающие добавки должны найти широкое применение в до­рожном строительстве, так как позволят значительно повысить долговечность бетонных дорожных покрытий.

Среди специальных цементов, обладающих важными свойствами, следует отметить разработанный советскими учеными (М. И. Хигеровичем и Б. Г. Скрам - таевым) гидрофобный цемент. Само название говорит о том, что этот цемент от­талкивает воду.

Гидрофобность цементу придает добавление при помоле небольшого ко­личества вещества, которое не смачивается водой. Такое вещество образует тонкую молекулярную пленку на поверхности частиц цемента. Гидрофобный цемент, находясь даже во влажном воздухе, не теряет своей активности. Он гораздо устойчивее к длительному хранению, чем обычный портландцемент. Когда же в составе бетонной смеси гидрофобный цемент попадает в бетономе­шалку, то под действием трения о частицы песка и щебня жировая пленка на его поверхности прорывается, и он смачивается водой. Гидрофобный цемент придает бетону повышенную морозостойкость по сравнению с обычным порт­ландцементом. Так же, как и пластифицированный цемент, гидрофобный це­мент является улучшенной разновидностью портландцемента.

На основе портландцементного клинкера выпускается целый ряд цементов с добавками. В зависимости от вида добавки изменяется и название цемента. Если портландцемент смешивается с доменными шлаками, то его называют шлакопортландцементом. Если в качестве добавки используются природные материалы, обладающие способностью химически соединяться с известью (так называемые пуццоланы), то такие цементы называются пуццолановыми порт - ландцементами. И шлакопортландцемент, и пуццолановый портландцемент обладают более медленным твердением по сравнению с портландцементом и менее морозостойки, поэтому их применение для дорожных покрытий не допу­скается. Они могут быть использованы для подводных и подземных сооруже­ний и конструкций, повергающихся обычным атмосферным воздействиям.

Из специальных цементов представляет интерес глиноземистый цемент. Он отличается большой скоростью твердения. Такой цемент полностью затвер­девает в течение трех суток, приобретая за это время полную прочность. Одна­ко быстрое твердение сопровождается большим выделением тепла, способным привести к растрескиванию конструкций в результате неравномерного нагрева. Кроме этого, высокая температура (выше +25 °С) нарушает процесс твердения глиноземистого цемента; образующиеся при этом неустойчивые соединения снижают прочность и долговечность бетона.

Глиноземистый цемент применяют в тех случаях, когда нужно быстро вос­становить или забетонировать какую-нибудь конструкцию. Он применим толь­ко для тонкостенных сооружений. Применение такого цемента ограничено из - за большой стоимости (вдвое дороже портландцемента) и дефицитности сырья для его приготовления.

Одним из серьезных недостатков портландцемента является усадка - умень­шение размеров изготовленных на нем бетонных конструкций при нахождении их на воздухе. В последнее время созданы цементы, не обладающие этим недо­статком и даже расширяющиеся в процессе твердения. В СССР такой цемент был разработан группой ученых под руководством В. В. Михайлова и Б. Г. Скрамтаева.

Расширяющийся цемент характеризуется увеличением объема в первые часы и сутки твердения. Если изготовить из него изделие длиной 1 метр, то че­рез трое суток оно удлинится на 15 миллиметров. Дорожное покрытие из та­кого цемента на третьи сутки дало бы 15-метровый прирост длины на каждый километр - он как бы растет при затвердевании. Такое замечательное свойство расширяющегося цемента позволяет использовать его с наибольшим успехом для заделки швов в различных сооружениях. В частности, он применяется для уплотнения швов между тюбингами в тоннелях московского метро. Расширя­ющийся цемент находит применение для ремонта конструкций, когда важно обеспечить плотное прилегание их частей. Недостаточная морозостойкость бе­тона на таком цементе не позволяет применять его для сооружений, к которым предъявляются требования высокой морозостойкости.

Есть и другие виды специальных цементов: магнезиальный, кислотостой­кий и др. Их описание читатель найдет в специальных руководствах.

Для строительства дорожных покрытий обычно применяется портланд­цемент. Однако необходимо, чтобы этот цемент обладал высокой прочностью, небольшой изнашиваемостью, высокой морозостойкостью и хорошей устойчи­востью к переменам температуры. Не все заводы выпускают портландцемен - ты, удовлетворяющие этим требованиям. Технические условия на цемент для дорожного строительства предусматривают ограничение содержания (до 9 %) в цементе неустойчивого минерала, о котором мы уже говорили выше, - трех - кальциевого алюмината. Марка дорожного цемента должна быть не ниже 500.

Для растворов каменной кладки могут успешно применяться цементы на местных материалах - извести, шлаках, гипсе. Производство таких цементов с использованием в качестве активной составляющей молотой извести-кипелки развивается в нашей стране на основе предложений И. В. Смирнова и разрабо­танной им совместно с Б. В. Осиным теории. Они значительно дешевле обычно­го портландцемента и обладают необходимыми строительными качествами.

Применение извести-кипелки внесло переворот в технику использования извести. Активная энергия, заключенная в обожженной извести и терявшаяся прежде во время гашения, теперь используется при твердении растворов.

Пеноблок – один из часто используемых в строительстве домов материал. Он обладает многими преимуществами: небольшой вес, удобные для работы габариты и невысокая стоимость. В то же время строениям из пеноблоков …

Состав зависит от места применения пеноблоков, учитывающий климатические условия местности. Основные элементы в составе (которые должны соответствовать ГОСТу), - цемент, песок, вода и пенообразующие добавки. В погоне за выгодой могут …

Пеноблоки сегодня – это очень популярные стройматериалы для возведения современных сооружений и зданий. Они производятся из цементной смеси, в которую добавляется песок с пенообразователем и водой. В отдельных вариантах в …

msd.com.ua


Смотрите также