Хайнер Мюллер: Цемент. Мюллер цемент


Цемент – Литература – Материалы сайта – Сноб

Изображение: Rodrigo Alban Hubach

Медея комментар

Глеб Чумалов. Даша Чумалова.

Чумалов:

Достал, смотри, бумаги, что нужны,Чтобы завод цементный снова ожил.Всего сильнее против совнархозаСам совнархоз, бумага бьет бумагу.И горы, Даша, снова затанцуют.

Танец. Даша механически позволяет вести.

Я их перепугал, специалистов.Кудахтают в бюро, несут бумаги.Все революцию бумагой задушили.Болтают там в Москве о разрешеньях,Кредиты, капитал.

Даша:

                Нюрка мертва.

Чумалов:

О чем ты говоришь. Мы завтра начинаемНе будет больше порт наш голодать.Мертва, сказала. Нюрка…

Даша:                       

Схоронили.Ты напугал там всех специалистов,Я женщин подбивала в деревнях.

Чумалов кричит.

Сказать мне что ли, отчего же померла.

Пауза.

Чумалов:

Ну от чего.

Даша:        

А отчего другие умираютВ стране советской в двадцать первом годе?

Входит Мотя Савчук, беременная.

Мотя:

Про мой живот, соседка, что ты скажешь?Такое чувство, будто снова родилась.Я чувствую, как движется. – Прости меня.Я обо всем забыла, только о себе.Да что ж я за собака. Нюрка-тоМертва и похоронена. А я-то разыграласьПеред тобою с животом. – У него уж ножки.Прости мне, Даша, что так рада я.

Даша:

Да почему тебе не быть счастливой.

Мотя (смущенно):                    

                            Да.

Чумалов:

Мотя, уходи.

Мотя Савчук уходит.

Даша:

Не рассказала, Глеб, что было без тебя.

Чумалов:

Не хочешь если – говорить не надо.Мы наступаем фронтом, строим новый мир,Тут сам себе едва ли верен будешь.Знать не хочу, чем ты тут занималась.Теперь ты стала больше, чем жена.Но если хочешь – расскажи. Не хочешь – ладно.С тобою оба мы со смертью танцевали.

Даша:

Хочу, чтоб ты узнал об этом от меня.Смерть – далеко не все, Глеб. Ни один мужчинаК смерти не станет ревновать. Ты тоже нет.Я бы пробилась чрез любые скалы,Если бы тем могла ребенка оживить.Не стану плакать. Держи крепче, Глеб. Скажи,Что наши дети, живут лишь раз. И мы.Глеб, имеем право. На их костях.Тот новый мир. Но коммунист так говоритьНе должен, да. Глеб, почему молчишь.Не хочешь слова брать ты у жены. Товарищ.Так почему не скажешь: От блокадыПогибла твоя дочь, как многие другие.Нас капитал опять к груди своей прижал,Оторвались мы только от которой.Поставил на колени голодом и тифом,Когда мы только с них и поднялись.Какой позор, а я ведь коммунистка,А все ж хотела бы, чтоб были попы правыИ смерть не навсегда.

Чумалов:            

Мы, коммунисты,Должны сначала мертвых всех освободить.

Пауза.

Даша:

Когда уехал ты, по службе в горы,Как мертвого оплакивала яС ребенком на руках тебя, всю ночь.Потом и белые явились.«Где муж твой нам известно он был здесьА ну-ка говори не то язык развяжем».Тут офицерик, все лицо в прыщах,Еще совсем ребенок, слюни потекли,Как он меня увидел. «Мы тебя пристрелимЗа мужа твоего». Тебя найти нельзя имВот все что знала я. И что ты, может,Умер. Тогда всю ночь в подвалеЖдала я смерти в окруженьи незнакомцевС надеждой каждый, что вперед пойдет другой.Опять вопросы. «Псина пасть открой».Потом вдруг отпустили.

Чумалов:

Почему.

Даша:

         Не знаю.

Чумалов:

Тебя они… избили.

Даша:

Хочешь знать, как сильно.Так я тебе скажу, Глеб, все что хочешь.

Чумалов:

Еще бы. Раз тебя они арестовалиЖива и хорошо. И как могу тебя я упрекатьЗа все твои страдания за меня. Да если бы ониТебя пытали десять раз. Рассказывай.

Даша:

Они и не пытали. Не тогдаКогда я в первый раз в подвале очутилась.

Чумалов:

Не в первый раз. Ну дальше говори.

Даша:

Зачем.

Чумалов:

Ты мне уж больше чем жена, меня не испугаетЧто пережить тебе пришлось. Но и покояНе обрету пока все не узнаю.

Даша:

Да только коль узнаешь, и тогдаПокоен ты не будешь. Во втором годуПисьмо твое пришло, вернее, клок бумагиЕго чужак какой-то, идя мимо, обронил.«Я жив-здоров как ты живешьКак Нюрка кто принесет письмо тебе расскажетЧто делать да и как письмо сожги». Пришел он ночью.Хотела о тебе я расспросить.Сказал он: Не в нем дело. Муж твой будетЖить или умрет, как и все мы впрочем.Что делаешь для нас ты, то и для него.Ты нам нужна. Вдов собери и вместеОрганизуйте передачи, транспортВ горах нужна одежда и портки.Ребенка ты отдай другой. И без тебяДочь выживет, ты нам с такой обузою без нужды.А коли схватят, прикуси язык.И прежде чем начнет болтать, выплевывай.Меня ты не видала и не знаешь. —Не знала поначалу я ни красныхИ ни белых. Ты — революция.Чтобы ты пришел домой я взялась за работуОдна сначала, позже вдовы подключились.Но по ночам, когда ползла и шкуруО проволоку драла я на руках, коленяхНа твое место новая любовь пришла.

Чумалов (смеется):

Я не ревную, если ты об этом, тебя,Жена-товарищ, к советской нашей власти.Хорошую же сеть сплели, и даром, что вы бабы.Мы до сих пор не можем выбраться.

Даша:

Можно лучше.Нас ни тогда от белых, ни сейчасОт вас, товарищ, сеть не защитила.Я о мужчинах, впрочем, тоже мало зналаКогда второй раз в том подвале оказаласьСеть наша соткана была не слишком плотно.

Чумалов:

Быть может, ты теперь уж знаешь слишком много.И о мужчинах мне расскажешь. Просвети.

Даша:

Быть может, ты и о себе узнать побольше хочешьКогда закончу исповедь свою.С ним познакомиться желаешь, Глеб, то юнкерТо буржуй, то белый вдруг в тебе.

Чумалов:

Что вдруг еще за юнкер. Да ты ль в своем уме.Да я тебя.

Поднимает руку. Даша смеется.

Даша:

А это ведь не все, Глеб.Когда Бадьин повез меня в деревню, я слышала,Как девушки поют. Ты знаешь эту песню«Ты не бей меня да до полуночиЗаплачут малые деточкиПо полуночи да смертным боем бейСпать тогда будут детоньки»И что-то у меня внутри к тому, Глеб, юнкеру все тянетКак по кнуту скулит все пес и все же опасается.Мне это вырывать из сердца приходилось каждый разКак спать я шла с мужчиной.

Чумалов:

Так.Так значит тот мужчина, что в деревнеС тобою спал, это все ж Бадьин.

Даша:

Что толку выяснять. Возможно, я должна любовь,Или что ей зовется, тоже вырватьИ страсть свою, что прежде с ней бывала заодноА иногда и нет, и словно гвоздь, что в кожуВрос, что вдруг прервать решитьсяТот танец из насилья, униженьяЧто всех нас тянет к буржуинамПокуда есть на свете буржуины.

Чумалов:

Недолго им осталось хозяевами быть.Судьбу свою в руках мы держим крепко…

Даша:

Рука есть кость и кожа, но не больше.Сказать тебе, что думаю, так, Глеб,Возможно, жизнь у нас и станет легчеС ребенком мертвым.

(плачет)

Чумалов:

Что ты говоришь.Сама не понимаешь, что городишь.

Даша:

Не могуЕе я оживить. И ты не можешь.

Чумалов:

Смерть есть смерть.Но жизнь к концу еще не подошлаИ если ты ребенка хочешь.

Даша:

Замолчи или я закричу…Я не хочу быть женщиной. Я вырвать бы хотелаВсе органы ее. А на второй раз в подвале.Воняло кровью, как и раньше, больше даже.Приклад и сапоги «Ты имена нам скажешьКого вы там кормили и в горах покажешьСобака ваше красное гнездо».Меня забросили в другой подвал.Там два казака человека убивалиКнутами «Кавалера узнаешьТебе он нравится так говори что знаешь — перестанем.Своим молчаньем, брат, тебя она приговорила».Я сделала как он мне повелелИ крепко свой язык зубами тогда сжала.Пока не умер он.Зачем они, Глеб, Нюрку не забрали.Смолчала б я, да даже если б Нюрку.Как долго еще ждать, покуда человекНе станет человеком. Что ищете, когда вы рветеДруг другу грудь, как куклу рвет ребенокНе хочет верить, что у ней нет крови.

Чумалов:

Да кто ж начал террор. Неужто мы?Или лучше б нас перестреляли. Что ты хочешь.

Даша:

Я знаю, Глеб. Не стоило яритьсяВсе это бабья болтовня. Мужчине знать не должноПокуда убивать легче чем житьКак много в человеке есть работы, вот что.

Чумалов:

Ты, Даша, столько вытерпела. Был быЯ рядом. Хотел бы я сейчасДержать их горла у себя в руках, собачьи.Но не хочу об этом думать. ЗамолчиОни тебя

Даша:

Да. Втроем. Все трое офицеры.Потом солдаты. Я уж не считала.Ты хочешь больше знать.

Чумалов:

Ты. С офицерами.

Даша:

Я. Они мертвы. А я смотрелаКак наши их и пристрелили.Со многими постель тогда делилаМежду боев. Война не разбираетПоследним час любой мог статьКогда они пришли, я их прогналаТвоих товарищей, твоих собратьевЯ им нужна была. И шла как на работу.«В последний час меня ты обними»Они из рук моих в смерть легче уходили.С годами карточка твоя вся пожелтела.Я видела лицо твое сначала в каждомСклоненном надо мной, тогда чужимиУж не были те лица лицо твоеМенялось раз от раза, все и сразуПотом твое лицо в тех лицах растворилось.

Чумалов:

Как на работу, значит.

Даша:

Если хочешь знатьИ хуже приходилось.

Чумалов:

Не хочу я. ДашаЗачем.

Даша:

Зачем я делала все то, что ты не делал.

Чумалов:

Да.

Даша:

Зачем в кровать пошла я с Бадьиным.Я так хотела. И мне лучше не бывало.Всю ночь я словно пьяная лежала.Второй раз с ним не лягу. Не люблю.Он просто зверь. Зверей не любят.Но его тела тело не забудет.

Чумалов:

Молчи.

Даша:

Так мы же коммунисты. Или нет.Мы с правдой уживемся. Или мыНаш новый мир с закрытыми глазами строим.Что у тебя поотняли другие что у меня.И почему тебе так радоваться сложноТем временам что я была с другими рада.Что за любовь такая, жаждет обладанья.Так почему же нам друг другу не бить в зубыВгрызайся в плоть мою, а я в твоюВгрызаться буду, мы друг друга часть.И если б белые меня тогда убилиТебе бы спать сейчас спокойней было.

(смеется)

«Позор». Кто опозорен. Не могуЯ смыть позор с мужчин. Никак не кровью —Да если б я была мужчиной. Часто снитсяКак вас рядком поставили всех к стенкеМоих возлюбленных и тех что ненавижуВсе голые, а я стрелять должна, но не могу, а вы смеетесьИль я стреляю но ни выстрела не слышуСмотрю как пули дыры пробиваютУ вас в плоти и из входных отверстийКак из динамиков ваш общий льется хохотА иногда словно пузырь как лопнетИ сальность мне тогда в лицо летитПотом себя я также вижу голой, и вы тожеИ перед моею наготой пускаетесь вы в плясНа музыку острот и смеха и издевокОдной рукою стыд свой прикрываяДругая тыкает, что я, мол, без стыда.Во сне моем вы выглядите странно.На время, Глеб, побыть хочу одна.Тебя люблю, но я не знаю большеЧто есть любовь. Раз все теперь перевернулось.Нам предстоит ей научиться, любви нашей.

Чумалов:

Еще чего. Ты тут во всю гуляла.Допустим. С Бадьиным. Да шею я свернуПаскуде этой. По нему винтовка плачет.

Даша:

Глеб, не глупи. Ведь нас не так уж много.

Чумалов:

Не много, да. Но для меня довольно.Ты думаешь, любовников твоих не замечаюКак они в очередь стоят к тебе на встречуУ моей двери. Многое ты на меня взвалилаВозможно больше чем мой горб способен унести. «В последний час меня ты обними»Работа так работа. «Товарищи и братья».И от тебя на смерть уж легче уходили.Но вместе с ними мне теперь и жизнь делитьТут конкуренция не к месту. Нужно научитьсяЯ не господин. Ну да, у нас ведь новая любовь.Раз все перевернулось, почему б и нет.Учиться, большевик. Лежали они здесьИ здесь. И здесь. Ты даже не считала, верно.Ну вот и я считать не стану. Дождь все смоет.Ты свое тело изменить не сможешь, не смогуИ я. Уж лучше пользованное чем никакого.Любить тебя я на кровати этой снова буду.Похлеще офицеров. Жаль не было меняКогда вы их к стене поставили. ПоройСтыдиться должно, что мужчина.

(смеется)

Ты говоришь, смешные в твоем сне мы?Ты думаешь, я над собой смеяться не способен.Нет, мне и правда не до смеха. Ты. С чужими.Картину эту, Даша, мне не позабыть.Все эти офицеры. Коммунисты. И Бадьин.

Даша:

Это правда. Я не могу помочь тебе, Глеб.

Чумалов:

Правда. Кому ты поможешь этой своей правдой.

Даша:

Себе, Глеб. Мне нужно было рассказать тебе.

Чумалов:

Может быть, и мне это было нужно и ты праваС твоею правдой. Ты сама сражаласьНе мне тебе законы диктовать.Да от меня уже осталось не столь много.Коль ты все рассказала, как вернулсяТо вот моя рука, она почти забылаЧему с моею головою вместе научиласьЧто у мужчины с женщиной права едины.И если вдруг дрожит, причина тут другая.Я просто так тебя из сердца вырвать не способенЯ слишком долго жил с твоею смертьюКогда ты с ним вдвоем в горах лежала.Теперь тебя такой какая есть беру яНаполовину женщина, наполовину сталь.Одна мне так мила, как и другая.Весь ужас в прошлом, началась вновь жизнь.Но с Бадьиным-то, Даша, что, я не пойму.Домой вернулся я, ты холодна как лед.Хотя его своим вниманьем согревала.

Даша:

Мы скоро, Глеб, покончим с буржуазиейИх всех эвакуируют. Когда окно откроешьУслышишь ты как город стонет по былому.Иди и ты плачь вместе с ними, узурпатор.

Пауза. Даша собирает свои вещи в узел.

Чумалов (смеется):

Да. Стучи по голове, пока не научусь.Но кто меня научит, как уйдешь ты.

(обнимает ее)

Даша, оставайся.

Даша:

Я не хочу себя такой, как стала, принимать, Глеб.Да и тебя не стану. Я решилась, ухожу.

Чумалов:

Куда пойдешь ты. И когда вернешься.Даша, зачем. Ну объясни. Не понимаю.

Даша:

Я не могу сказать того, чего не знаю.

 

© А. Филиппов-Чехов, перевод

© libra, издание на русском языке

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 2001

snob.ru

«ЦЕМЕНТ» ГЛАДКОВА В РЕЗИДЕНЦ-ТЕАТРЕ - leonidluchkin

«ЦЕМЕНТ»по роману Федора ГладковаИнсценировка - Хайнер МюллерРежиссер - Димитр ГотшефМюнхенский Резиденц-театр

За несколько месяцев до своей смерти Димитр Готшеф выпустил премьеру по роману Федора Гладкова «Цемент» в инсценировке Хайнера Мюллера. Спектакль стал эпитафией режиссера, развернувшего мифологическую революционную драму на фоне истории создания «нового» человека социализма.

Хайнер Мюллер инсценировал роман классика советской литературы Федора Гладкова, опубликованный в России 1925 году, и переведенный на немецкий в 1927 году. История возвращения красноармейца Глеба Чумалова после трех лет гражданской войны в поселок Уютная Колония при огромном заводе. Демобилизованный герой войны обучается на слесаря, и имеет отличные перспективы для роста. Главная цель - восстановить разрушенный цементный завод и построить коммунизм. Однако на пути его планов встает множество препятствий, которые Глеб с усердием преодолевает. Его жена Даша давно оставила домашние заботы, сменив их на ответственную партийную работу в женотделе. Дочь Нюрка оказывается в детском доме, где вместе с остальными детьми переживает голод и нужду. Чумалов находит единомышленника в лице инженера Кляйста, ранее проектировавшего и строившего завод. Общими усилиями им удается наладить дело. Однако возникают новые препятствия. Сначала учащаются нападения бело-зеленых банд, обстреливающих рабочих и пытающихся разрушить завод. Затем появляется председатель исполкома Бадьин с кучкой бюрократов из промбюро, постепенно разваливающих работу в виду несоответствия инструкций и отсутствия санкций вышестоящих органов. Глеб уезжает в центр решать вопрос, в это время в детдоме умирает Нюрка. По возвращению Чумалов вместе с новой комиссией устраивает чистку партийных рядов. На улице оказываются и правые и неправые участники социальной стройки, а особо провинившихся арестовывают. Даша уходить жить к Поле Меховой, пережившей насилие от партийного бонзы Бадьина. Глеб решается упорно трудиться ради светлого будущего.

Режиссер Димитр Готшефф строит повествование в жанре трагифарса, показывая испытания человека стихиями революционных преобразований и сопутствующих им соблазнительных искушений. Критических высказываний о социализме в пьесе Мюллера множество, отчего после написания в 1973 году она была запрещена. Лишь после успешной постановки Рута Бергхауса в 1975 году, в Берлинерансамбле, запрет удается снять. Критики списали пессимистическую оценку событий социалистической стройки как необходимые для показа «героических усилий» обстоятельства, благодаря чему слава и репутация Хайнера Мюллера в ГДР «цементируется».

На сцене Резиденц-театра художник Эцио Тоффолутти устраивает царство цемента: и мемориал, и завод, и пыльное небытие. Три примыкающие светло-серые грани, установленные под углом друг к другу. Условное пространство постановщик наполняет музыкой бормотания Сэнди Лоричика и хором перепачканных цементом неизвестных с забинтованными лицами. Отдельных впечатлений два – главный герой Чумалов (Себастиан Бломберг)– Одиссей, Геракл, Сизиф, и невероятно трогательный образ Нюрки (Валерия Чепланова), самозабвенно распевающая славянские песни и рассказывающая поучительные притчи, которыми Мюллер нашпиговал пьесу. Все остальные герои романа проявляются из серой массы хора и в сером же небытии канут.

Последняя точка спектакля – на сцену выходит Глеб Чумилов, как и положено Сизифу, с мешком цемента на плечах. Пока цемент струится сквозь его пальцы, он произносит слова о том, что коммунизм был не сон, а тяжелая работа, отчего цемент теперь постоянно преследует его в страшных снах, и, как же он не хочет пройти эту дорогу снова.

Почти 100 лет спустя описанных событий Димитр Готшеф устроил путешествие в затерянный мир страшных иллюзий, память о которых еще жива.

Как написал Хайнер Мюллер в ноябре 1995 года, за четыре недели до смерти: «Мертвые ждут на противоположном склоне. Иногда они держат в руках фонарь, будто живые. Пока не отступают в привычную тьму, оставляя свет нам".

Официальный трейлер. Режиссер монтажа - Майк Эберт

«ЦЕМЕНТ»по роману Федора Гладкова

Инсценировка - Хайнер МюллерПостановка - Димитр ГотшефСценография и костюмы - Эцио ТоффолуттиМузыка - Сэнди ЛопичикСвет - Геррит ДжурдаДраматургия - Андреа Кошвиц

Действующие лица и исполнители:

Нюрка - Валерия ЧеплановаГлеб Чумалов - Себастиан БломбергДаша Чумалова - Бибиана БеглауБадьин - Аурель МантейСергей Ивагин - Лукас ТуртирПоля Мехова - Гения РыковаПлоттег Кляйст - Пауль ВольфЧибис - Гетц АргусМакар, Дмитрий Ивагин - Симон ВерделисХор:Лена АйкенбушЙонас Грюнднер-СулеманнТомас ХаузерИнес ХоллинджерЛюк ХупфельдЙоханна КюстерсДжеймс НьютонКлэр ПфайферФилипп РейнхардтАнна Софи ШиндлерБенджамин ШредерДжефф Вильбуш

Премьера - 5 мая 2013 годаПродолжительность - 3 часа 15 мин. с антрактом

Официальный сайт мюнхенского "Резиденц-театра"

Страница на фейсбуке "Резиденц-театра"

leonidluchkin.livejournal.com

Хайнер Мюллер: Цемент

Литература

Изображение: Rodrigo Alban Hubach

Глеб Чумалов. Даша Чумалова.

Чумалов:

Достал, смотри, бумаги, что нужны,Чтобы завод цементный снова ожил.Всего сильнее против совнархозаСам совнархоз, бумага бьет бумагу.И горы, Даша, снова затанцуют.

Танец. Даша механически позволяет вести.

Я их перепугал, специалистов.Кудахтают в бюро, несут бумаги.Все революцию бумагой задушили.Болтают там в Москве о разрешеньях,Кредиты, капитал.

Даша:

Нюрка мертва.

Чумалов:

О чем ты говоришь. Мы завтра начинаемНе будет больше порт наш голодать.Мертва, сказала. Нюрка…

Даша:

Схоронили.Ты напугал там всех специалистов,Я женщин подбивала в деревнях.

Чумалов кричит.

Сказать мне что ли, отчего же померла.

Пауза.

Чумалов:

Ну от чего.

Даша:

А отчего другие умираютВ стране советской в двадцать первом годе?

Входит Мотя Савчук, беременная.

Мотя:

Про мой живот, соседка, что ты скажешь?Такое чувство, будто снова родилась.Я чувствую, как движется. – Прости меня.Я обо всем забыла, только о себе.Да что ж я за собака. Нюрка-тоМертва и похоронена. А я-то разыграласьПеред тобою с животом. – У него уж ножки.Прости мне, Даша, что так рада я.

Даша:

Да почему тебе не быть счастливой.

Мотя (смущенно):

Да.

Чумалов:

Мотя, уходи.

Мотя Савчук уходит.

Даша:

Не рассказала, Глеб, что было без тебя.

Чумалов:

Не хочешь если – говорить не надо.Мы наступаем фронтом, строим новый мир,Тут сам себе едва ли верен будешь.Знать не хочу, чем ты тут занималась.Теперь ты стала больше, чем жена.Но если хочешь – расскажи. Не хочешь – ладно.С тобою оба мы со смертью танцевали.

Даша:

Хочу, чтоб ты узнал об этом от меня.Смерть – далеко не все, Глеб. Ни один мужчинаК смерти не станет ревновать. Ты тоже нет.Я бы пробилась чрез любые скалы,Если бы тем могла ребенка оживить.Не стану плакать. Держи крепче, Глеб. Скажи,Что наши дети, живут лишь раз. И мы.Глеб, имеем право. На их костях.Тот новый мир. Но коммунист так говоритьНе должен, да. Глеб, почему молчишь.Не хочешь слова брать ты у жены. Товарищ.Так почему не скажешь: От блокадыПогибла твоя дочь, как многие другие.Нас капитал опять к груди своей прижал,Оторвались мы только от которой.Поставил на колени голодом и тифом,Когда мы только с них и поднялись.Какой позор, а я ведь коммунистка,А все ж хотела бы, чтоб были попы правыИ смерть не навсегда.

Чумалов:

Мы, коммунисты,Должны сначала мертвых всех освободить.

Пауза.

Даша:

Когда уехал ты, по службе в горы,Как мертвого оплакивала яС ребенком на руках тебя, всю ночь.Потом и белые явились.«Где муж твой нам известно он был здесьА ну-ка говори не то язык развяжем».Тут офицерик, все лицо в прыщах,Еще совсем ребенок, слюни потекли,Как он меня увидел. «Мы тебя пристрелимЗа мужа твоего». Тебя найти нельзя имВот все что знала я. И что ты, может,Умер. Тогда всю ночь в подвалеЖдала я смерти в окруженьи незнакомцевС надеждой каждый, что вперед пойдет другой.Опять вопросы. «Псина пасть открой».Потом вдруг отпустили.

Чумалов:

Почему.

Даша:

Не знаю.

Чумалов:

Тебя они… избили.

Даша:

Хочешь знать, как сильно.Так я тебе скажу, Глеб, все что хочешь.

Чумалов:

Еще бы. Раз тебя они арестовалиЖива и хорошо. И как могу тебя я упрекатьЗа все твои страдания за меня. Да если бы ониТебя пытали десять раз. Рассказывай.

Даша:

Они и не пытали. Не тогдаКогда я в первый раз в подвале очутилась.

Чумалов:

Не в первый раз. Ну дальше говори.

Даша:

Зачем.

Чумалов:

Ты мне уж больше чем жена, меня не испугаетЧто пережить тебе пришлось. Но и покояНе обрету пока все не узнаю.

Даша:

Да только коль узнаешь, и тогдаПокоен ты не будешь. Во втором годуПисьмо твое пришло, вернее, клок бумагиЕго чужак какой-то, идя мимо, обронил.«Я жив-здоров как ты живешьКак Нюрка кто принесет письмо тебе расскажетЧто делать да и как письмо сожги». Пришел он ночью.Хотела о тебе я расспросить.Сказал он: Не в нем дело. Муж твой будетЖить или умрет, как и все мы впрочем.Что делаешь для нас ты, то и для него.Ты нам нужна. Вдов собери и вместеОрганизуйте передачи, транспортВ горах нужна одежда и портки.Ребенка ты отдай другой. И без тебяДочь выживет, ты нам с такой обузою без нужды.А коли схватят, прикуси язык.И прежде чем начнет болтать, выплевывай.Меня ты не видала и не знаешь. —Не знала поначалу я ни красныхИ ни белых. Ты — революция.Чтобы ты пришел домой я взялась за работуОдна сначала, позже вдовы подключились.Но по ночам, когда ползла и шкуруО проволоку драла я на руках, коленяхНа твое место новая любовь пришла.

Чумалов (смеется):

Я не ревную, если ты об этом, тебя,Жена-товарищ, к советской нашей власти.Хорошую же сеть сплели, и даром, что вы бабы.Мы до сих пор не можем выбраться.

Даша:

Можно лучше.Нас ни тогда от белых, ни сейчасОт вас, товарищ, сеть не защитила.Я о мужчинах, впрочем, тоже мало зналаКогда второй раз в том подвале оказаласьСеть наша соткана была не слишком плотно.

Чумалов:

Быть может, ты теперь уж знаешь слишком много.И о мужчинах мне расскажешь. Просвети.

Даша:

Быть может, ты и о себе узнать побольше хочешьКогда закончу исповедь свою.С ним познакомиться желаешь, Глеб, то юнкерТо буржуй, то белый вдруг в тебе.

Чумалов:

Что вдруг еще за юнкер. Да ты ль в своем уме.Да я тебя.

Поднимает руку. Даша смеется.

Даша:

А это ведь не все, Глеб.Когда Бадьин повез меня в деревню, я слышала,Как девушки поют. Ты знаешь эту песню«Ты не бей меня да до полуночиЗаплачут малые деточкиПо полуночи да смертным боем бейСпать тогда будут детоньки»И что-то у меня внутри к тому, Глеб, юнкеру все тянетКак по кнуту скулит все пес и все же опасается.Мне это вырывать из сердца приходилось каждый разКак спать я шла с мужчиной.

Чумалов:

Так.Так значит тот мужчина, что в деревнеС тобою спал, это все ж Бадьин.

Даша:

Что толку выяснять. Возможно, я должна любовь,Или что ей зовется, тоже вырватьИ страсть свою, что прежде с ней бывала заодноА иногда и нет, и словно гвоздь, что в кожуВрос, что вдруг прервать решитьсяТот танец из насилья, униженьяЧто всех нас тянет к буржуинамПокуда есть на свете буржуины.

Чумалов:

Недолго им осталось хозяевами быть.Судьбу свою в руках мы держим крепко…

Даша:

Рука есть кость и кожа, но не больше.Сказать тебе, что думаю, так, Глеб,Возможно, жизнь у нас и станет легчеС ребенком мертвым.

(плачет)

Чумалов:

Что ты говоришь.Сама не понимаешь, что городишь.

Даша:

Не могуЕе я оживить. И ты не можешь.

Чумалов:

Смерть есть смерть.Но жизнь к концу еще не подошлаИ если ты ребенка хочешь.

Даша:

Замолчи или я закричу…Я не хочу быть женщиной. Я вырвать бы хотелаВсе органы ее. А на второй раз в подвале.Воняло кровью, как и раньше, больше даже.Приклад и сапоги «Ты имена нам скажешьКого вы там кормили и в горах покажешьСобака ваше красное гнездо».Меня забросили в другой подвал.Там два казака человека убивалиКнутами «Кавалера узнаешьТебе он нравится так говори что знаешь — перестанем.Своим молчаньем, брат, тебя она приговорила».Я сделала как он мне повелелИ крепко свой язык зубами тогда сжала.Пока не умер он.Зачем они, Глеб, Нюрку не забрали.Смолчала б я, да даже если б Нюрку.Как долго еще ждать, покуда человекНе станет человеком. Что ищете, когда вы рветеДруг другу грудь, как куклу рвет ребенокНе хочет верить, что у ней нет крови.

Чумалов:

Да кто ж начал террор. Неужто мы?Или лучше б нас перестреляли. Что ты хочешь.

Даша:

Я знаю, Глеб. Не стоило яритьсяВсе это бабья болтовня. Мужчине знать не должноПокуда убивать легче чем житьКак много в человеке есть работы, вот что.

Чумалов:

Ты, Даша, столько вытерпела. Был быЯ рядом. Хотел бы я сейчасДержать их горла у себя в руках, собачьи.Но не хочу об этом думать. ЗамолчиОни тебя

Даша:

Да. Втроем. Все трое офицеры.Потом солдаты. Я уж не считала.Ты хочешь больше знать.

Чумалов:

Ты. С офицерами.

Даша:

Я. Они мертвы. А я смотрелаКак наши их и пристрелили.Со многими постель тогда делилаМежду боев. Война не разбираетПоследним час любой мог статьКогда они пришли, я их прогналаТвоих товарищей, твоих собратьевЯ им нужна была. И шла как на работу.«В последний час меня ты обними»Они из рук моих в смерть легче уходили.С годами карточка твоя вся пожелтела.Я видела лицо твое сначала в каждомСклоненном надо мной, тогда чужимиУж не были те лица лицо твоеМенялось раз от раза, все и сразуПотом твое лицо в тех лицах растворилось.

Чумалов:

Как на работу, значит.

Даша:

Если хочешь знатьИ хуже приходилось.

Чумалов:

Не хочу я. ДашаЗачем.

Даша:

Зачем я делала все то, что ты не делал.

Чумалов:

Да.

Даша:

Зачем в кровать пошла я с Бадьиным.Я так хотела. И мне лучше не бывало.Всю ночь я словно пьяная лежала.Второй раз с ним не лягу. Не люблю.Он просто зверь. Зверей не любят.Но его тела тело не забудет.

Чумалов:

Молчи.

Даша:

Так мы же коммунисты. Или нет.Мы с правдой уживемся. Или мыНаш новый мир с закрытыми глазами строим.Что у тебя поотняли другие что у меня.И почему тебе так радоваться сложноТем временам что я была с другими рада.Что за любовь такая, жаждет обладанья.Так почему же нам друг другу не бить в зубыВгрызайся в плоть мою, а я в твоюВгрызаться буду, мы друг друга часть.И если б белые меня тогда убилиТебе бы спать сейчас спокойней было.

(смеется)

«Позор». Кто опозорен. Не могуЯ смыть позор с мужчин. Никак не кровью —Да если б я была мужчиной. Часто снитсяКак вас рядком поставили всех к стенкеМоих возлюбленных и тех что ненавижуВсе голые, а я стрелять должна, но не могу, а вы смеетесьИль я стреляю но ни выстрела не слышуСмотрю как пули дыры пробиваютУ вас в плоти и из входных отверстийКак из динамиков ваш общий льется хохотА иногда словно пузырь как лопнетИ сальность мне тогда в лицо летитПотом себя я также вижу голой, и вы тожеИ перед моею наготой пускаетесь вы в плясНа музыку острот и смеха и издевокОдной рукою стыд свой прикрываяДругая тыкает, что я, мол, без стыда.Во сне моем вы выглядите странно.На время, Глеб, побыть хочу одна.Тебя люблю, но я не знаю большеЧто есть любовь. Раз все теперь перевернулось.Нам предстоит ей научиться, любви нашей.

Чумалов:

Еще чего. Ты тут во всю гуляла.Допустим. С Бадьиным. Да шею я свернуПаскуде этой. По нему винтовка плачет.

Даша:

Глеб, не глупи. Ведь нас не так уж много.

Чумалов:

Не много, да. Но для меня довольно.Ты думаешь, любовников твоих не замечаюКак они в очередь стоят к тебе на встречуУ моей двери. Многое ты на меня взвалилаВозможно больше чем мой горб способен унести. «В последний час меня ты обними»Работа так работа. «Товарищи и братья».И от тебя на смерть уж легче уходили.Но вместе с ними мне теперь и жизнь делитьТут конкуренция не к месту. Нужно научитьсяЯ не господин. Ну да, у нас ведь новая любовь.Раз все перевернулось, почему б и нет.Учиться, большевик. Лежали они здесьИ здесь. И здесь. Ты даже не считала, верно.Ну вот и я считать не стану. Дождь все смоет.Ты свое тело изменить не сможешь, не смогуИ я. Уж лучше пользованное чем никакого.Любить тебя я на кровати этой снова буду.Похлеще офицеров. Жаль не было меняКогда вы их к стене поставили. ПоройСтыдиться должно, что мужчина.

(смеется)

Ты говоришь, смешные в твоем сне мы?Ты думаешь, я над собой смеяться не способен.Нет, мне и правда не до смеха. Ты. С чужими.Картину эту, Даша, мне не позабыть.Все эти офицеры. Коммунисты. И Бадьин.

Даша:

Это правда. Я не могу помочь тебе, Глеб.

Чумалов:

Правда. Кому ты поможешь этой своей правдой.

Даша:

Себе, Глеб. Мне нужно было рассказать тебе.

Чумалов:

Может быть, и мне это было нужно и ты праваС твоею правдой. Ты сама сражаласьНе мне тебе законы диктовать.Да от меня уже осталось не столь много.Коль ты все рассказала, как вернулсяТо вот моя рука, она почти забылаЧему с моею головою вместе научиласьЧто у мужчины с женщиной права едины.И если вдруг дрожит, причина тут другая.Я просто так тебя из сердца вырвать не способенЯ слишком долго жил с твоею смертьюКогда ты с ним вдвоем в горах лежала.Теперь тебя такой какая есть беру яНаполовину женщина, наполовину сталь.Одна мне так мила, как и другая.Весь ужас в прошлом, началась вновь жизнь.Но с Бадьиным-то, Даша, что, я не пойму.Домой вернулся я, ты холодна как лед.Хотя его своим вниманьем согревала.

Даша:

Мы скоро, Глеб, покончим с буржуазиейИх всех эвакуируют. Когда окно откроешьУслышишь ты как город стонет по былому.Иди и ты плачь вместе с ними, узурпатор.

Пауза. Даша собирает свои вещи в узел.

Чумалов (смеется):

Да. Стучи по голове, пока не научусь.Но кто меня научит, как уйдешь ты.

(обнимает ее)

Даша, оставайся.

Даша:

Я не хочу себя такой, как стала, принимать, Глеб.Да и тебя не стану. Я решилась, ухожу.

Чумалов:

Куда пойдешь ты. И когда вернешься.Даша, зачем. Ну объясни. Не понимаю.

Даша:

Я не могу сказать того, чего не знаю.

© А. Филиппов-Чехов, перевод

© libra, издание на русском языке

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 2001

www.anews.com

rulibs.com : Проза : Современная проза : Цемент : Герта Мюллер : читать онлайн : читать бесплатно

rulibs.com

Цемент

Цемента не хватало постоянно. Угля было предостаточно. Доставало и шлакоблоков, и песка, и щебня. Цемент же всегда заканчивался. Он уменьшался сам по себе. Цемента следовало остерегаться. Он мог превратиться в кошмар, мог исчезнуть не только сам по себе, но и в себе самом. Тогда сплошь все становилось цементом, и цемента больше не было.

Бригадир кричал: следить нужно за цементом.

Десятник кричал: экономить нужно цемент.

А когда ветер: нельзя, чтоб разлетался цемент.

А когда дождь или снег: нельзя, чтоб намок цемент.

Мешки для цемента — из бумаги. Бумага — слишком тонкая для мешка, полного цемента. Мешок можно нести одному или вдвоем, прижав к животу или ухватив за четыре конца. Потому что он рвется. Если мешок порвался, цемент уже нельзя экономить. Порвался сухой мешок — половина высыпается на землю. Порвался мокрый — половина пристает к бумаге. Ничего здесь не поделаешь: чем больше цемент экономят, тем больше цемента тратится. Цемент — надувательство, как уличная пыль, туман и дым. Он разлетается в воздухе, расползается по земле, липнет к коже. Повсюду его увидишь, но нигде он в руки не дастся.

Цемент нужно экономить, но когда имеешь дело с цементом, приглядывать следует за собой. Мешок несешь с осторожностью, но цемента становится все меньше. Тебя клеймят как экономического вредителя и фашиста, как саботажника и расхитителя цемента. От крика спотыкаешься и прикидываешься немым. А тачку с раствором нужно выкатить вверх по узкой доске — на подмости к каменщикам. Доска улетает из-под ног, и ты хватаешься за тачку. Можно улететь в небо, потому что пустой желудок поднимается в голову.

Чего добиваются те, кто охраняет цемент, своими подозрениями? У подневольного рабочего нет ничего, кроме фуфайки, то есть ватной одежды, на теле, чемодана и нар — в бараке. Для чего ему красть цемент? Цемент в самом деле уносят — но не как краденое, а как прилипшее дерьмо. Каждый день у тебя слепой голод, но ведь цемент не съешь. Ты мерзнешь или потеешь, а цементом не согреешься и не освежишься. Он возбуждает подозрения, потому что разлетается, бросается врассыпную и приклеивается, потому что он — серый, будто заяц, бархатистый и аморфный — исчезает без всяких причин.

Стройплощадка находилась за лагерем, возле конюшни, где лошадей давно не держали и стояли лишь пустые ясли. Для русских строили шесть домиков, шесть двухквартирных домиков — так нам говорили. В каждом домике — три комнаты. Но мы предполагали, что в каждом поселится минимум пять семей, потому что, когда ходили цыганить, видели бедность и истощенных детей. Девочки в легоньких голубеньких платьицах наголо острижены, как и мальчики. Все ходят строем попарно, держась за руки. Распевая героические песни, месят грязь возле стройки. Впереди и сзади топает грузная немая дама с недовольным взглядом, зад у нее качается, как корабль.

На стройплощадке было восемь бригад. Они копали ямы под фундаменты, подтаскивали шлакоблоки и мешки с цементом, процеживали известковое молоко и мешали бетон, заливали им фундаменты, готовили раствор для каменщиков, подносили его на носилках, подвозили в тачках на подмости да еще штукатурили стены. Все шесть домов строились одновременно: туда-сюда носились рабочие, в суматохе и неразберихе, а дело шло вяло. На подмостях виднелись каменщики, раствор и кирпич, но не видно было, что стены растут. Это самое досадное на стройке: можешь целый день приглядываться, но не увидишь, как стены растут. Потом, через три недели, они, замечаешь, вдруг высокие — должны же они были расти. По ночам, наверное, — сами по себе, как луна. Стены растут непостижимо, так же и цемент пропадает. А тобой помыкают всюду: только начнешь здесь — гонят туда. Затрещинами и пинками. Становишься изнутри отупелым и унылым, а снаружи — льстивым и трусливым. Цемент выедает раны в деснах. Открываешь рот — и губы трескаются, как бумажные мешки для цемента. Помалкиваешь и делаешь что велят.

Выше любой стены вырастает стена недоверия. В тоскливости стройки каждый подозревает каждого, что у того более легкий угол мешка с цементом, что он, щадя себя, эксплуатирует другого. Каждого унизили криком, заморочили цементом, обдурили на стройке. Самое большее, что скажет десятник, когда кто-нибудь умрет: Жалко, очень жалко. И сразу, следом, изменив тон: Внимание!

Надрываешься и слышишь, как выстукивает твое сердце: беречь цемент нужно, глаз за цементом нужен, промокнуть цемент не должен, разлетаться цемент не смеет. А цемент сам себя рассыпает, сам растрачивается, но в отношении нас он жаден беспредельно и ни за что нас не отдаст. Мы и живем как желает цемент. Это он вор, он нас украл, а не мы — его. А кроме того, от цемента становишься злым и цемент сеет недоверие — тем, что рассыпается. Цемент — интриган.

Вечером по дороге домой я, оказавшись спиной к стройплощадке и довольно далеко от цемента, прекрасно понимал, что не мы друг друга обманываем, а нас всех обманывают русские с их цементом. Но на следующий день снова возникало подозрение к этому моему знанию и ко всем. И похожее ощущение было у каждого. Цемент и Ангел голода — сообщники. Голод раздирает поры твоей кожи и заползает в них. Когда он уже внутри, цемент эти поры заклеивает — и ты зацементирован.

Цемент может стать смертельным в цементной банке. Это башня высотою сорок метров, без окон и пустая. Почти пустая, но там можно утонуть. По сравнению с величиной банки остаток цемента в ней невелик, но он лежит открыто и не засыпан в мешки. Мы сгребали его голыми руками и ссыпали в ведра. Цемент был старый, но подвижный и отвратный. Полный жизни, он подстерегал нас, скользил навстречу немо и грозно-серо — быстрей, чем мы успевали отбежать. А еще цемент умеет течь, и стекает побыстрей воды, он и плотнее. Настигнет тебя — захлебнешься.

Я заболел цементом. Неделями мне везде виделся цемент. Ясное небо было разровненным цементом, кучи цемента лежали на небе, прикидываясь облаками, а дождь соединял на земле цементные шнуры, спущенные с неба. Моя жестяная в серых разводах миска тоже была из цемента. И шерсть сторожевых псов, и крысы, которые рылись в отходах за столовкой. Безногие ящерицы-веретеницы ползали между бараков, напялив на себя чулок из цемента. Шелковицы были опутаны гусеничными гнездами, этими воронками из цемента и шелка. Когда солнце пылало, я пытался смахнуть их с глаз, но оказывалось, что смахивать нечего. А вечерами на лагерном плацу сидела на краю колодца птица из цемента. Она рассыпала зудящие трели, птичья песня тоже была цементом. Адвокат Пауль Гаст узнал птицу — жаворонок, такие встречались у нас дома. Я спросил: «У нас они тоже из цемента?» Пауль помедлил, прежде чем ответить: «К нам они прилетают из южных стран».

Про другое я его и не спрашивал, потому что на портретах в служебных помещениях было видно и из репродукторов слышно, что у Сталина скулы и голос — из чугуна, но усы у него все же сплошь из цемента.

В лагере что ни работа — ходишь всегда изгвазданный. Но никакая дрянь так не приставала, как цемент. Цемент неизбежен, как прах земли. Ты даже не видишь, откуда он берется, ведь он всегда уже здесь. Кроме голода лишь тоска по дому — в помыслах человека — столь же стремительна. Она так же похищает человека, и точно так же человек в ней тонет. Мне кажется, одно-единственное в человеческой голове проворнее цемента: это — страх. Только страхом можно объяснить, что я, работая на стройке, еще ранним летом тайно записал на обрывке тонкой коричневой бумаги от цементного мешка:

ВЫСОКО СОЛНЦЕ В ДЫМКЕ,

ЖЕЛТА КУКУРУЗА, И ВРЕМЕНИ НЕТ

Больше я ничего не написал, цемент нужно экономить. В сущности, написать я хотел совсем другое:

Кособоко, невысоко настороже лунный серп заходит краснея.

Эти строки после я подарил себе, тихо произнес вглубь своего рта. Они там сразу разлетелись и скрипели на зубах вместе с цементом. Потом я замолчал.

Бумагу тоже нужно экономить. И хорошо прятать. Если тебя поймают с исписанным листком, попадешь в карцер, в бетонный колодец на одиннадцать ступеней ниже земли, такой узкий, что в нем можно только стоять. Он кишит насекомыми и весь провонял экскрементами. Сверху забран железной решеткой.

Вечером на обратном пути, едва волоча ноги, я часто говорил себе: «Цемента становится все меньше, он сам по себе исчезает. Но ведь и я из цемента, и меня тоже становится все меньше. Как же я могу не исчезнуть».

Гасильщицы извести

Одну из восьми бригад на стройке составляли гасильщицы извести. Они выкатывали телегу с кусками извести на крутой склон возле конюшни, затем тянули ее вниз, к творильной яме на краю стройплощадки. Телега имела вид большого деревянного ящика в форме трапеции. В упряжке по пять женщин с обеих сторон дышла, кожаная перевязь стягивает им плечи и бедра. Сбоку конвоир. Глаза у женщин от натуги вылезли из орбит и взмокли, рот полуоткрыт.

Одна из гасилыциц — Труди Пеликан.

Стоит дождям на несколько недель забыть о степи, и слякотная, как ил, грязь вокруг творильной ямы засыхает меховым узором, а ильные мухи становятся назойливы. Труди Пеликан говорит, что ильные мухи чуют соль на глазах и сладость на нёбе. Чем слабее ты, тем сильней слезятся глаза, тем слаще у тебя слюна. Труди Пеликан припрягали сзади, самой крайней. Она слишком ослабла, чтоб тянуть спереди. Ильные мухи уже не садились ей в уголки глаз, а лезли прямо в глаза, в зрачки, и не елозили по губам, а залезали в рот. Труди Пеликан шатало. Когда она упала, колеса прокатились по ее стопе.

Цемент / Surfingbird знает всё, что ты любишь

Глеб Чумалов. Даша Чумалова.

Чумалов:

Достал, смотри, бумаги, что нужны,Чтобы завод цементный снова ожил.Всего сильнее против совнархозаСам совнархоз, бумага бьет бумагу.И горы, Даша, снова затанцуют.

Танец. Даша механически позволяет вести.

Я их перепугал, специалистов.Кудахтают в бюро, несут бумаги.Все революцию бумагой задушили.Болтают там в Москве о разрешеньях,Кредиты, капитал.

Даша:

                Нюрка мертва.

Чумалов:

О чем ты говоришь. Мы завтра начинаемНе будет больше порт наш голодать.Мертва, сказала. Нюрка…

Даша:                       

Схоронили.Ты напугал там всех специалистов,Я женщин подбивала в деревнях.

Чумалов кричит.

Сказать мне что ли, отчего же померла.

Пауза.

Чумалов:

Ну от чего.

Даша:        

А отчего другие умираютВ стране советской в двадцать первом годе?

Входит Мотя Савчук, беременная.

Мотя:

Про мой живот, соседка, что ты скажешь?Такое чувство, будто снова родилась.Я чувствую, как движется. – Прости меня.Я обо всем забыла, только о себе.Да что ж я за собака. Нюрка-тоМертва и похоронена. А я-то разыграласьПеред тобою с животом. – У него уж ножки.Прости мне, Даша, что так рада я.

Даша:

Да почему тебе не быть счастливой.

Мотя (смущенно):                    

                            Да.

Чумалов:

Мотя, уходи.

Мотя Савчук уходит.

Даша:

Не рассказала, Глеб, что было без тебя.

Чумалов:

Не хочешь если – говорить не надо.Мы наступаем фронтом, строим новый мир,Тут сам себе едва ли верен будешь.Знать не хочу, чем ты тут занималась.Теперь ты стала больше, чем жена.Но если хочешь – расскажи. Не хочешь – ладно.С тобою оба мы со смертью танцевали.

Даша:

Хочу, чтоб ты узнал об этом от меня.Смерть – далеко не все, Глеб. Ни один мужчинаК смерти не станет ревновать. Ты тоже нет.Я бы пробилась чрез любые скалы,Если бы тем могла ребенка оживить.Не стану плакать. Держи крепче, Глеб. Скажи,Что наши дети, живут лишь раз. И мы.Глеб, имеем право. На их костях.Тот новый мир. Но коммунист так говоритьНе должен, да. Глеб, почему молчишь.Не хочешь слова брать ты у жены. Товарищ.Так почему не скажешь: От блокадыПогибла твоя дочь, как многие другие.Нас капитал опять к груди своей прижал,Оторвались мы только от которой.Поставил на колени голодом и тифом,Когда мы только с них и поднялись.Какой позор, а я ведь коммунистка,А все ж хотела бы, чтоб были попы правыИ смерть не навсегда.

Чумалов:            

Мы, коммунисты,Должны сначала мертвых всех освободить.

Пауза.

Даша:

Когда уехал ты, по службе в горы,Как мертвого оплакивала яС ребенком на руках тебя, всю ночь.Потом и белые явились.«Где муж твой нам известно он был здесьА ну-ка говори не то язык развяжем».Тут офицерик, все лицо в прыщах,Еще совсем ребенок, слюни потекли,Как он меня увидел. «Мы тебя пристрелимЗа мужа твоего». Тебя найти нельзя имВот все что знала я. И что ты, может,Умер. Тогда всю ночь в подвалеЖдала я смерти в окруженьи незнакомцевС надеждой каждый, что вперед пойдет другой.Опять вопросы. «Псина пасть открой».Потом вдруг отпустили.

Чумалов:

Почему.

Даша:

         Не знаю.

Чумалов:

Тебя они… избили.

Даша:

Хочешь знать, как сильно.Так я тебе скажу, Глеб, все что хочешь.

Чумалов:

Еще бы. Раз тебя они арестовалиЖива и хорошо. И как могу тебя я упрекатьЗа все твои страдания за меня. Да если бы ониТебя пытали десять раз. Рассказывай.

Даша:

Они и не пытали. Не тогдаКогда я в первый раз в подвале очутилась.

Чумалов:

Не в первый раз. Ну дальше говори.

Даша:

Зачем.

Чумалов:

Ты мне уж больше чем жена, меня не испугаетЧто пережить тебе пришлось. Но и покояНе обрету пока все не узнаю.

Даша:

Да только коль узнаешь, и тогдаПокоен ты не будешь. Во втором годуПисьмо твое пришло, вернее, клок бумагиЕго чужак какой-то, идя мимо, обронил.«Я жив-здоров как ты живешьКак Нюрка кто принесет письмо тебе расскажетЧто делать да и как письмо сожги». Пришел он ночью.Хотела о тебе я расспросить.Сказал он: Не в нем дело. Муж твой будетЖить или умрет, как и все мы впрочем.Что делаешь для нас ты, то и для него.Ты нам нужна. Вдов собери и вместеОрганизуйте передачи, транспортВ горах нужна одежда и портки.Ребенка ты отдай другой. И без тебяДочь выживет, ты нам с такой обузою без нужды.А коли схватят, прикуси язык.И прежде чем начнет болтать, выплевывай.Меня ты не видала и не знаешь. —Не знала поначалу я ни красныхИ ни белых. Ты — революция.Чтобы ты пришел домой я взялась за работуОдна сначала, позже вдовы подключились.Но по ночам, когда ползла и шкуруО проволоку драла я на руках, коленяхНа твое место новая любовь пришла.

Чумалов (смеется):

Я не ревную, если ты об этом, тебя,Жена-товарищ, к советской нашей власти.Хорошую же сеть сплели, и даром, что вы бабы.Мы до сих пор не можем выбраться.

Даша:

Можно лучше.Нас ни тогда от белых, ни сейчасОт вас, товарищ, сеть не защитила.Я о мужчинах, впрочем, тоже мало зналаКогда второй раз в том подвале оказаласьСеть наша соткана была не слишком плотно.

Чумалов:

Быть может, ты теперь уж знаешь слишком много.И о мужчинах мне расскажешь. Просвети.

Даша:

Быть может, ты и о себе узнать побольше хочешьКогда закончу исповедь свою.С ним познакомиться желаешь, Глеб, то юнкерТо буржуй, то белый вдруг в тебе.

Чумалов:

Что вдруг еще за юнкер. Да ты ль в своем уме.Да я тебя.

Поднимает руку. Даша смеется.

Даша:

А это ведь не все, Глеб.Когда Бадьин повез меня в деревню, я слышала,Как девушки поют. Ты знаешь эту песню«Ты не бей меня да до полуночиЗаплачут малые деточкиПо полуночи да смертным боем бейСпать тогда будут детоньки»И что-то у меня внутри к тому, Глеб, юнкеру все тянетКак по кнуту скулит все пес и все же опасается.Мне это вырывать из сердца приходилось каждый разКак спать я шла с мужчиной.

Чумалов:

Так.Так значит тот мужчина, что в деревнеС тобою спал, это все ж Бадьин.

Даша:

Что толку выяснять. Возможно, я должна любовь,Или что ей зовется, тоже вырватьИ страсть свою, что прежде с ней бывала заодноА иногда и нет, и словно гвоздь, что в кожуВрос, что вдруг прервать решитьсяТот танец из насилья, униженьяЧто всех нас тянет к буржуинамПокуда есть на свете буржуины.

Чумалов:

Недолго им осталось хозяевами быть.Судьбу свою в руках мы держим крепко…

Даша:

Рука есть кость и кожа, но не больше.Сказать тебе, что думаю, так, Глеб,Возможно, жизнь у нас и станет легчеС ребенком мертвым.

(плачет)

Чумалов:

Что ты говоришь.Сама не понимаешь, что городишь.

Даша:

Не могуЕе я оживить. И ты не можешь.

Чумалов:

Смерть есть смерть.Но жизнь к концу еще не подошлаИ если ты ребенка хочешь.

Даша:

Замолчи или я закричу…Я не хочу быть женщиной. Я вырвать бы хотелаВсе органы ее. А на второй раз в подвале.Воняло кровью, как и раньше, больше даже.Приклад и сапоги «Ты имена нам скажешьКого вы там кормили и в горах покажешьСобака ваше красное гнездо».Меня забросили в другой подвал.Там два казака человека убивалиКнутами «Кавалера узнаешьТебе он нравится так говори что знаешь — перестанем.Своим молчаньем, брат, тебя она приговорила».Я сделала как он мне повелелИ крепко свой язык зубами тогда сжала.Пока не умер он.Зачем они, Глеб, Нюрку не забрали.Смолчала б я, да даже если б Нюрку.Как долго еще ждать, покуда человекНе станет человеком. Что ищете, когда вы рветеДруг другу грудь, как куклу рвет ребенокНе хочет верить, что у ней нет крови.

Чумалов:

Да кто ж начал террор. Неужто мы?Или лучше б нас перестреляли. Что ты хочешь.

Даша:

Я знаю, Глеб. Не стоило яритьсяВсе это бабья болтовня. Мужчине знать не должноПокуда убивать легче чем житьКак много в человеке есть работы, вот что.

Чумалов:

Ты, Даша, столько вытерпела. Был быЯ рядом. Хотел бы я сейчасДержать их горла у себя в руках, собачьи.Но не хочу об этом думать. ЗамолчиОни тебя

Даша:

Да. Втроем. Все трое офицеры.Потом солдаты. Я уж не считала.Ты хочешь больше знать.

Чумалов:

Ты. С офицерами.

Даша:

Я. Они мертвы. А я смотрелаКак наши их и пристрелили.Со многими постель тогда делилаМежду боев. Война не разбираетПоследним час любой мог статьКогда они пришли, я их прогналаТвоих товарищей, твоих собратьевЯ им нужна была. И шла как на работу.«В последний час меня ты обними»Они из рук моих в смерть легче уходили.С годами карточка твоя вся пожелтела.Я видела лицо твое сначала в каждомСклоненном надо мной, тогда чужимиУж не были те лица лицо твоеМенялось раз от раза, все и сразуПотом твое лицо в тех лицах растворилось.

Чумалов:

Как на работу, значит.

Даша:

Если хочешь знатьИ хуже приходилось.

Чумалов:

Не хочу я. ДашаЗачем.

Даша:

Зачем я делала все то, что ты не делал.

Чумалов:

Да.

Даша:

Зачем в кровать пошла я с Бадьиным.Я так хотела. И мне лучше не бывало.Всю ночь я словно пьяная лежала.Второй раз с ним не лягу. Не люблю.Он просто зверь. Зверей не любят.Но его тела тело не забудет.

Чумалов:

Молчи.

Даша:

Так мы же коммунисты. Или нет.Мы с правдой уживемся. Или мыНаш новый мир с закрытыми глазами строим.Что у тебя поотняли другие что у меня.И почему тебе так радоваться сложноТем временам что я была с другими рада.Что за любовь такая, жаждет обладанья.Так почему же нам друг другу не бить в зубыВгрызайся в плоть мою, а я в твоюВгрызаться буду, мы друг друга часть.И если б белые меня тогда убилиТебе бы спать сейчас спокойней было.

(смеется)

«Позор». Кто опозорен. Не могуЯ смыть позор с мужчин. Никак не кровью —Да если б я была мужчиной. Часто снитсяКак вас рядком поставили всех к стенкеМоих возлюбленных и тех что ненавижуВсе голые, а я стрелять должна, но не могу, а вы смеетесьИль я стреляю но ни выстрела не слышуСмотрю как пули дыры пробиваютУ вас в плоти и из входных отверстийКак из динамиков ваш общий льется хохотА иногда словно пузырь как лопнетИ сальность мне тогда в лицо летитПотом себя я также вижу голой, и вы тожеИ перед моею наготой пускаетесь вы в плясНа музыку острот и смеха и издевокОдной рукою стыд свой прикрываяДругая тыкает, что я, мол, без стыда.Во сне моем вы выглядите странно.На время, Глеб, побыть хочу одна.Тебя люблю, но я не знаю большеЧто есть любовь. Раз все теперь перевернулось.Нам предстоит ей научиться, любви нашей.

Чумалов:

Еще чего. Ты тут во всю гуляла.Допустим. С Бадьиным. Да шею я свернуПаскуде этой. По нему винтовка плачет.

Даша:

Глеб, не глупи. Ведь нас не так уж много.

Чумалов:

Не много, да. Но для меня довольно.Ты думаешь, любовников твоих не замечаюКак они в очередь стоят к тебе на встречуУ моей двери. Многое ты на меня взвалилаВозможно больше чем мой горб способен унести. «В последний час меня ты обними»Работа так работа. «Товарищи и братья».И от тебя на смерть уж легче уходили.Но вместе с ними мне теперь и жизнь делитьТут конкуренция не к месту. Нужно научитьсяЯ не господин. Ну да, у нас ведь новая любовь.Раз все перевернулось, почему б и нет.Учиться, большевик. Лежали они здесьИ здесь. И здесь. Ты даже не считала, верно.Ну вот и я считать не стану. Дождь все смоет.Ты свое тело изменить не сможешь, не смогуИ я. Уж лучше пользованное чем никакого.Любить тебя я на кровати этой снова буду.Похлеще офицеров. Жаль не было меняКогда вы их к стене поставили. ПоройСтыдиться должно, что мужчина.

(смеется)

Ты говоришь, смешные в твоем сне мы?Ты думаешь, я над собой смеяться не способен.Нет, мне и правда не до смеха. Ты. С чужими.Картину эту, Даша, мне не позабыть.Все эти офицеры. Коммунисты. И Бадьин.

Даша:

Это правда. Я не могу помочь тебе, Глеб.

Чумалов:

Правда. Кому ты поможешь этой своей правдой.

Даша:

Себе, Глеб. Мне нужно было рассказать тебе.

Чумалов:

Может быть, и мне это было нужно и ты праваС твоею правдой. Ты сама сражаласьНе мне тебе законы диктовать.Да от меня уже осталось не столь много.Коль ты все рассказала, как вернулсяТо вот моя рука, она почти забылаЧему с моею головою вместе научиласьЧто у мужчины с женщиной права едины.И если вдруг дрожит, причина тут другая.Я просто так тебя из сердца вырвать не способенЯ слишком долго жил с твоею смертьюКогда ты с ним вдвоем в горах лежала.Теперь тебя такой какая есть беру яНаполовину женщина, наполовину сталь.Одна мне так мила, как и другая.Весь ужас в прошлом, началась вновь жизнь.Но с Бадьиным-то, Даша, что, я не пойму.Домой вернулся я, ты холодна как лед.Хотя его своим вниманьем согревала.

Даша:

Мы скоро, Глеб, покончим с буржуазиейИх всех эвакуируют. Когда окно откроешьУслышишь ты как город стонет по былому.Иди и ты плачь вместе с ними, узурпатор.

Пауза. Даша собирает свои вещи в узел.

Чумалов (смеется):

Да. Стучи по голове, пока не научусь.Но кто меня научит, как уйдешь ты.

(обнимает ее)

Даша, оставайся.

Даша:

Я не хочу себя такой, как стала, принимать, Глеб.Да и тебя не стану. Я решилась, ухожу.

Чумалов:

Куда пойдешь ты. И когда вернешься.Даша, зачем. Ну объясни. Не понимаю.

Даша:

Я не могу сказать того, чего не знаю.

 

© А. Филиппов-Чехов, перевод

© libra, издание на русском языке

© Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 2001

surfingbird.ru

Хайнер Мюллер: Цемент

Литература Изображение: Rodrigo Alban Hubach Глеб Чумалов. Даша Чумалова. Чумалов: Достал, смотри, бумаги, что нужны, Чтобы завод цементный снова ожил. Всего сильнее против совнархоза Сам совнархоз, бумага бьет бумагу. И горы, Даша, снова затанцуют. Танец. Даша механически позволяет вести. Я их перепугал, специалистов. Кудахтают в бюро, несут бумаги. Все революцию бумагой задушили. Болтают там в Москве о разрешеньях, Кредиты, капитал. Даша: Нюрка мертва. Чумалов: О чем ты говоришь. Мы завтра начинаем Не будет больше порт наш голодать. Мертва, сказала. Нюрка… Даша: Схоронили. Ты напугал там всех специалистов, Я женщин подбивала в деревнях. Чумалов кричит. Сказать мне что ли, отчего же померла. Пауза. Чумалов: Ну от чего. Даша: А отчего другие умирают В стране советской в двадцать первом годе? Входит Мотя Савчук, беременная. Мотя: Про мой живот, соседка, что ты скажешь? Такое чувство, будто снова родилась. Я чувствую, как движется. – Прости меня. Я обо всем забыла, только о себе. Да что ж я за собака. Нюрка-то Мертва и похоронена. А я-то разыгралась Перед тобою с животом. – У него уж ножки. Прости мне, Даша, что так рада я. Даша: Да почему тебе не быть счастливой. Мотя (смущенно): Да. Чумалов: Мотя, уходи. Мотя Савчук уходит. Даша: Не рассказала, Глеб, что было без тебя. Чумалов: Не хочешь если – говорить не надо. Мы наступаем фронтом, строим новый мир, Тут сам себе едва ли верен будешь. Знать не хочу, чем ты тут занималась. Теперь ты стала больше, чем жена. Но если хочешь – расскажи. Не хочешь – ладно. С тобою оба мы со смертью танцевали. Даша: Хочу, чтоб ты узнал об этом от меня. Смерть – далеко не все, Глеб. Ни один мужчина К смерти не станет ревновать. Ты тоже нет. Я бы пробилась чрез любые скалы, Если бы тем могла ребенка оживить. Не стану плакать. Держи крепче, Глеб. Скажи, Что наши дети, живут лишь раз. И мы. Глеб, имеем право. На их костях. Тот новый мир. Но коммунист так говорить Не должен, да. Глеб, почему молчишь. Не хочешь слова брать ты у жены. Товарищ. Так почему не скажешь: От блокады Погибла твоя дочь, как многие другие. Нас капитал опять к груди своей прижал, Оторвались мы только от которой. Поставил на колени голодом и тифом, Когда мы только с них и поднялись. Какой позор, а я ведь коммунистка, А все ж хотела бы, чтоб были попы правы И смерть не навсегда. Чумалов: Мы, коммунисты, Должны сначала мертвых всех освободить. Пауза. Даша: Когда уехал ты, по службе в горы, Как мертвого оплакивала я С ребенком на руках тебя, всю ночь. Потом и белые явились. «Где муж твой нам известно он был здесь А ну-ка говори не то язык развяжем». Тут офицерик, все лицо в прыщах, Еще совсем ребенок, слюни потекли, Как он меня увидел. «Мы тебя пристрелим За мужа твоего». Тебя найти нельзя им Вот все что знала я. И что ты, может, Умер. Тогда всю ночь в подвале Ждала я смерти в окруженьи незнакомцев С надеждой каждый, что вперед пойдет другой. Опять вопросы. «Псина пасть открой». Потом вдруг отпустили. Чумалов: Почему. Даша: Не знаю. Чумалов: Тебя они… избили. Даша: Хочешь знать, как сильно. Так я тебе скажу, Глеб, все что хочешь. Чумалов: Еще бы. Раз тебя они арестовали Жива и хорошо. И как могу тебя я упрекать За все твои страдания за меня. Да если бы они Тебя пытали десять раз. Рассказывай. Даша: Они и не пытали. Не тогда Когда я в первый раз в подвале очутилась. Чумалов: Не в первый раз. Ну дальше говори. Даша: Зачем. Чумалов: Ты мне уж больше чем жена, меня не испугает Что пережить тебе пришлось. Но и покоя Не обрету пока все не узнаю. Даша: Да только коль узнаешь, и тогда Покоен ты не будешь. Во втором году Письмо твое пришло, вернее, клок бумаги Его чужак какой-то, идя мимо, обронил. «Я жив-здоров как ты живешь Как Нюрка кто принесет письмо тебе расскажет Что делать да и как письмо сожги». Пришел он ночью. Хотела о тебе я расспросить. Сказал он: Не в нем дело. Муж твой будет Жить или умрет, как и все мы впрочем. Что делаешь для нас ты, то и для него. Ты нам нужна. Вдов собери и вместе Организуйте передачи, транспорт В горах нужна одежда и портки. Ребенка ты отдай другой. И без тебя Дочь выживет, ты нам с такой обузою без нужды. А коли схватят, прикуси язык. И прежде чем начнет болтать, выплевывай. Меня ты не видала и не знаешь. — Не знала поначалу я ни красных И ни белых. Ты — революция. Чтобы ты пришел домой я взялась за работу Одна сначала, позже вдовы подключились. Но по ночам, когда ползла и шкуру О проволоку драла я на руках, коленях На твое место новая любовь пришла. Чумалов (смеется): Я не ревную, если ты об этом, тебя, Жена-товарищ, к советской нашей власти. Хорошую же сеть сплели, и даром, что вы бабы. Мы до сих пор не можем выбраться. Даша: Можно лучше. Нас ни тогда от белых, ни сейчас От вас, товарищ, сеть не защитила. Я о мужчинах, впрочем, тоже мало знала Когда второй раз в том подвале оказалась Сеть наша соткана была не слишком плотно. Чумалов: Быть может, ты теперь уж знаешь слишком много. И о мужчинах мне расскажешь. Просвети. Даша: Быть может, ты и о себе узнать побольше хочешь Когда закончу исповедь свою. С ним познакомиться желаешь, Глеб, то юнкер То буржуй, то белый вдруг в тебе. Чумалов: Что вдруг еще за юнкер. Да ты ль в своем уме. Да я тебя. Поднимает руку. Даша смеется. Даша: А это ведь не все, Глеб. Когда Бадьин повез меня в деревню, я слышала, Как девушки поют. Ты знаешь эту песню «Ты не бей меня да до полуночи Заплачут малые деточки По полуночи да смертным боем бей Спать тогда будут детоньки» И что-то у меня внутри к тому, Глеб, юнкеру все тянет Как по кнуту скулит все пес и все же опасается. Мне это вырывать из сердца приходилось каждый раз Как спать я шла с мужчиной. Чумалов: Так. Так значит тот мужчина, что в деревне С тобою спал, это все ж Бадьин. Даша: Что толку выяснять. Возможно, я должна любовь, Или что ей зовется, тоже вырвать И страсть свою, что прежде с ней бывала заодно А иногда и нет, и словно гвоздь, что в кожу Врос, что вдруг прервать решиться Тот танец из насилья, униженья Что всех нас тянет к буржуинам Покуда есть на свете буржуины. Чумалов: Недолго им осталось хозяевами быть. Судьбу свою в руках мы держим крепко… Даша: Рука есть кость и кожа, но не больше. Сказать тебе, что думаю, так, Глеб, Возможно, жизнь у нас и станет легче С ребенком мертвым. (плачет) Чумалов: Что ты говоришь. Сама не понимаешь, что городишь. Даша: Не могу Ее я оживить. И ты не можешь. Чумалов: Смерть есть смерть. Но жизнь к концу еще не подошла И если ты ребенка хочешь. Даша: Замолчи или я закричу… Я не хочу быть женщиной. Я вырвать бы хотела Все органы ее. А на второй раз в подвале. Воняло кровью, как и раньше, больше даже. Приклад и сапоги «Ты имена нам скажешь Кого вы там кормили и в горах покажешь Собака ваше красное гнездо». Меня забросили в другой подвал. Там два казака человека убивали Кнутами «Кавалера узнаешь Тебе он нравится так говори что знаешь — перестанем. Своим молчаньем, брат, тебя она приговорила». Я сделала как он мне повелел И крепко свой язык зубами тогда сжала. Пока не умер он. Зачем они, Глеб, Нюрку не забрали. Смолчала б я, да даже если б Нюрку. Как долго еще ждать, покуда человек Не станет человеком. Что ищете, когда вы рвете Друг другу грудь, как куклу рвет ребенок Не хочет верить, что у ней нет крови. Чумалов: Да кто ж начал террор. Неужто мы? Или лучше б нас перестреляли. Что ты хочешь. Даша: Я знаю, Глеб. Не стоило яриться Все это бабья болтовня. Мужчине знать не должно Покуда убивать легче чем жить Как много в человеке есть работы, вот что. Чумалов: Ты, Даша, столько вытерпела. Был бы Я рядом. Хотел бы я сейчас Держать их горла у себя в руках, собачьи. Но не хочу об этом думать. Замолчи Они тебя Даша: Да. Втроем. Все трое офицеры. Потом солдаты. Я уж не считала. Ты хочешь больше знать. Чумалов: Ты. С офицерами. Даша: Я. Они мертвы. А я смотрела Как наши их и пристрелили. Со многими постель тогда делила Между боев. Война не разбирает Последним час любой мог стать Когда они пришли, я их прогнала Твоих товарищей, твоих собратьев Я им нужна была. И шла как на работу. «В последний час меня ты обними» Они из рук моих в смерть легче уходили. С годами карточка твоя вся пожелтела. Я видела лицо твое сначала в каждом Склоненном надо мной, тогда чужими Уж не были те лица лицо твое Менялось раз от раза, все и сразу Потом твое лицо в тех лицах растворилось. Чумалов: Как на работу, значит. Даша: Если хочешь знать И хуже приходилось. Чумалов: Не хочу я. Даша Зачем. Даша: Зачем я делала все то, что ты не делал. Чумалов: Да. Даша: Зачем в кровать пошла я с Бадьиным. Я так хотела. И мне лучше не бывало. Всю ночь я словно пьяная лежала. Второй раз с ним не лягу. Не люблю. Он просто зверь. Зверей не любят. Но его тела тело не забудет. Чумалов: Молчи. Даша: Так мы же коммунисты. Или нет. Мы с правдой уживемся. Или мы Наш новый мир с закрытыми глазами строим. Что у тебя поотняли другие что у меня. И почему тебе так радоваться сложно Тем временам что я была с другими рада. Что за любовь такая, жаждет обладанья. Так почему же нам друг другу не бить в зубы Вгрызайся в плоть мою, а я в твою Вгрызаться буду, мы друг друга часть. И если б белые меня тогда убили Тебе бы спать сейчас спокойней было. (смеется) «Позор». Кто опозорен. Не могу Я смыть позор с мужчин. Никак не кровью — Да если б я была мужчиной. Часто снится Как вас рядком поставили всех к стенке Моих возлюбленных и тех что ненавижу Все голые, а я стрелять должна, но не могу, а вы смеетесь Иль я стреляю но ни выстрела не слышу Смотрю как пули дыры пробивают У вас в плоти и из входных отверстий Как из динамиков ваш общий льется хохот А иногда словно пузырь как лопнет И сальность мне тогда в лицо летит Потом себя я также вижу голой, и вы тоже И перед моею наготой пускаетесь вы в пляс На музыку острот и смеха и издевок Одной рукою стыд свой прикрывая Другая тыкает, что я, мол, без стыда. Во сне моем вы выглядите странно. На время, Глеб, побыть хочу одна. Тебя люблю, но я не знаю больше Что есть любовь. Раз все теперь перевернулось. Нам предстоит ей научиться, любви нашей. Чумалов: Еще чего. Ты тут во всю гуляла. Допустим. С Бадьиным. Да шею я сверну Паскуде этой. По нему винтовка плачет. Даша: Глеб, не глупи. Ведь нас не так уж много. Чумалов: Не много, да. Но для меня довольно. Ты думаешь, любовников твоих не замечаю Как они в очередь стоят к тебе на встречу У моей двери. Многое ты на меня взвалила Возможно больше чем мой горб способен унести. «В последний час меня ты обними» Работа так работа. «Товарищи и братья». И от тебя на смерть уж легче уходили. Но вместе с ними мне теперь и жизнь делить Тут конкуренция не к месту. Нужно научиться Я не господин. Ну да, у нас ведь новая любовь. Раз все перевернулось, почему б и нет. Учиться, большевик. Лежали они здесь И здесь. И здесь. Ты даже не считала, верно. Ну вот и я считать не стану. Дождь все смоет. Ты свое тело изменить не сможешь, не смогу И я. Уж лучше пользованное чем никакого. Любить тебя я на кровати этой снова буду. Похлеще офицеров. Жаль не было меня Когда вы их к стене поставили. Порой Стыдиться должно, что мужчина. (смеется) Ты говоришь, смешные в твоем сне мы? Ты думаешь, я над собой смеяться не способен. Нет, мне и правда не до смеха. Ты. С чужими. Картину эту, Даша, мне не позабыть. Все эти офицеры. Коммунисты. И Бадьин. Даша: Это правда. Я не могу помочь тебе, Глеб. Чумалов: Правда. Кому ты поможешь этой своей правдой. Даша: Себе, Глеб. Мне нужно было рассказать тебе. Чумалов: Может быть, и мне это было нужно и ты права С твоею правдой. Ты сама сражалась Не мне тебе законы диктовать. Да от меня уже осталось не столь много. Коль ты все рассказала, как вернулся То вот моя рука, она почти забыла Чему с моею головою вместе научилась Что у мужчины с женщиной права едины. И если вдруг дрожит, причина тут другая. Я просто так тебя из сердца вырвать не способен Я слишком долго жил с твоею смертью Когда ты с ним вдвоем в горах лежала. Теперь тебя такой какая есть беру я Наполовину женщина, наполовину сталь. Одна мне так мила, как и другая. Весь ужас в прошлом, началась вновь жизнь. Но с Бадьиным-то, Даша, что, я не пойму. Домой вернулся я, ты холодна как лед. Хотя его своим вниманьем согревала. Даша: Мы скоро, Глеб, покончим с буржуазией Их всех эвакуируют. Когда окно откроешь Услышишь ты как город стонет по былому. Иди и ты плачь вместе с ними, узурпатор. Пауза. Даша собирает свои вещи в узел. Чумалов (смеется): Да. Стучи по голове, пока не научусь. Но кто меня научит, как уйдешь ты. (обнимает ее) Даша, оставайся. Даша: Я не хочу себя такой, как стала, принимать, Глеб. Да и тебя не стану. Я решилась, ухожу. Чумалов: Куда пойдешь ты. И когда вернешься. Даша, зачем. Ну объясни. Не понимаю. Даша: Я не могу сказать того, чего не знаю. А. Филиппов-Чехов, перевод libra, издание на русском языке Suhrkamp Verlag Frankfurt am Main 2001

mirtesen.sputnik.ru


Смотрите также